Дорогой старший брат, говорят: мы ненавидим в других то, что презираем в себе. Вынуждена не согласиться. В нас нет ничего общего, но тебя я ненавижу всем сердцем. Тем не менее мне больше не на кого положиться.
Тело Евы Золовой сожгли утром 17 сентября 1028 года, в Зольном, и в имении стихло настолько, что оно казалось вымершим. Молчали животные, молчали насекомые, молчали листья. В родовом поместье, чьи желтые стены заросли мхом и трещинами, в окнах стоял мрак, занавески не двигались, слуги едва дышали. В умах же дворовых поскрипывали мысли. Служанка, несущая поднос с едой в общую столовую, думала, что хозяйку сожгли понарошку, что вот-вот часы пробьют восемь, и в столовую забежит мальчишка в большой шапке и прокричит о возрождении. Прочие думали также, но часы пробили восемь. Затем девять. Больше никто ни о чем не думал.
В тишине проснулся Аарон Золов, старший брат Евы. Поворчав о глупой горничной, которая забыла его разбудить, он потянулся к колокольчику на тумбочке. Пока он спал, колокольчик исчез; тумбочка же ужалась, почернела, а ножки ее изогнулись, став похожими на копыта горных козлов.
«Я все еще сплю», — подумал Аарон и улегся, закрыв глаза.
Снизу в голову что-то уперлось, будто подушку опоясывал жесткий ремень. На правом боку и на левом ощущение никуда не девалось. Аарон потянулся рукой к одеялу, чтобы укрыться, но не нашел его.
«В Пла…» — открыв глаза, он заметил оранжевые занавески. Подумал бы, что зрение начало подводить, как слух: на днях в ушах поселился писк, который не покидал его во сне и наяву; если бы писк не пропал.
Странностей стало так много, что Аарон нехотя поднялся. Спальня чужая, кровать застелена — всю ночь он лежал поверх одеяла и не замечал этого. На нем был фрак, какой надевают на праздники или в гости.
— Вот Пламя… — произнес чужим голосом. — Я в Зольном.
Подергал за ручку, висевшую над тумбочкой, чтобы призвать горничную, встал перед зеркалом и, цокнув, кинулся в гостиную. В отражении мелькнуло молодое лицо и черные кудри. Волос на голове у Аарона не было давно, он предпочитал носить бакенбарды, переходящие в седую бороду. Когда уходил, задел зеркало. Оно упало; осколки рассыпались вокруг.
Махнул:
«Горничная уберет».
Шаги он услышал издалека: по коридору к нему бежали, но замерли у дверей в покои. Потом кто-то постучался.
— Войдите, — приказал Аарон, сидя на диване.
В гостиную вошла женщина далеко за тридцать, бледная, с осунувшимся лицом, отчего казалась старше; платье же было чистым и ухоженным, волосы не выбивались из чепца; она стояла ровно.
Горничная низко поклонилась и выпрямилась. Ждала приказа.
— Полагаю, я умер, — сказал Аарон.
— Все так-с.
— Возвращение прошло неудачно?
— Да, барин. Ваш ученик… Вы упали после Возвращения. Вас перенесли в покои.
Аарон попытался вспомнить, как умер. Последнее воспоминание заканчивалось в кровати, в его усадьбе; до этого он посетил Еву, до этого почему-то вышел из ее дома, еще ранее зачем-то лег в кровать.
«Еще не проснулся», — объяснил сам себе.
Спросил:
— Что с Евой?
Горничная сжала края передника.
— Хозяйки не стало, — протараторила она.
— Этим вечером ее Возвращение?
— Было вчера. Этим утром вновь умерла. Сожгли ее, барин.
— Бросайте шутить.
Она опустила глаза в пол. Аарон проморгался.
— Как не стало… Как у нее получилось?..
— Барин, вы чего-то желаете?
— … Кофе. Поторопитесь.
Поклонившись, горничная ушла. Он сгорбился, посмотрел перед собой.
— … Как не стало?..
Зашагал по гостиной, забрел в спальню, вышел опять в гостиную. Замер. Сжал кулаки.
«Дура! Как ты могла! — в мыслях кричал на нее. — Сжечь бы твои рукописи! Собрать бы прах и выкинуть в реку! Дура!»
Выдохнув, Аарон упал на диван, закрыл лицо руками.
«Что будет с нами, ты не подумала?»
Горничная вернулась, поставила кружку на столик.
— Пожалуйте-с.
— Известно, что будет дальше?
— Михаил Николаич сказал, что вечером отправят письмо Его Сиятельству.
— Отец приедет через день или два.
Взяв кружку, он вдохнул запах. Аарон не начинал день без кофе; из-за старости у него недоставало сил по утрам. Сейчас в бодрости нуждалось не тело, а воля.
— … М, — простонала горничная.
Он поднял на нее глаза.
— Владимир Алексеич спрашивал, когда можно… проверить вас, барин?
Аарон постучал пальцами по кружке.
«Владимир Алексеевич? — подумал. — О ком речь?»
— С чего бы ему проверять меня?
— Его обязанность-с.
— Я не в духе, — махнул рукой. Горничная развернулась, потянула на себя двери, как Аарон добавил: — И позовите приказчика. Пусть вернет мою трость.
Замерла. Взглянув из-за плеча, она произнесла:
— … Барин, разрешите вольность?
— Что вы хотите?
— Задать один вопрос.
Аарон махнул ей: «задавайте».
— Вы, барин, можете назвать мое имя? — спросила горничная так тихо, что он разобрал со второго раза.
— Имя? Вздор. Вам тоже следует сделать себе кофе. Еще не проснулись.
— Все же прошу вас.
— Имя, — фыркнул он. Затем улыбка исчезла с лица. — … Имя.
Аарон перечислил в уме своих слуг: приказчик, горничная, Мила, Люда, кухарка. Больше, чем было, и кого-то не хватало. Он посмотрел на спину горничной.
«Худая. Точно не кухарка. Все кухарки толстые… Значит… Значит…»
— Глупый вопрос, — цокнул и отвернулся. — Глупый! Какой хозяин забудет имя слуги? А я? Мне не положено.
Горничная кивала, но не говорила.
— Приказываю вам сделать себе кофе, Люда. Не забудьте позвать приказчика.
Она дернулась, поджала плечи, будто пыталась спрятать в них голову.
— … Я… Я позову Михаила Никол…
Выбежала не договорив.
Аарон сидел, вдыхая запах кофе, и гадал, почему горничная так повела себя. Подумал, что позволял многое, вот она и стала развязной; даже не закрыла двери.
«Три плети. Нет, пять, чтобы точно вправить ей мозги».
Остыл кофе. В гостиную вошел мужчина в коричневом халате. Круглолицый, красный, тело его напоминало по форме грушу. Михаил Николаевич жил в соседней губернии; в Зольное приезжал только по особым случаям; Аарон, живший в той же губернии, виделся с ним столь редко, что на каждой встрече Михаил Николаевич выглядел иначе. У него могли быть длинный нос, косые глаза, торчащие уши, но обыденные черты сохранялись. В особенности раздутый живот.
Он встал, приветствуя семейного врача. Михаил Николаевич трижды поцеловал его в щеку, Аарон заулыбался.
— Как самочувствие, мальчик? — говорил семейный врач. — Меня тут позвали. Сказали, срочно. Мол, ты забыл имя этого прекрасного создания.
Михаил Николаевич указал на горничную, которая держалась позади.
— Вы ее простите, Михаил Николаевич. Она потревожила вас в столь… тяжелый день. Ева… Думаю, мою горничную можно понять.
— Разумеется, разумеется. Но спешу заверить, меня никто не тревожил. Я бы навестил тебя в любом случае.
— Желаете кофе? Люда закажет и на вас.
Михаил Николаевич вдруг нахмурился.
— Прости, мальчик, я должен спросить. Как зовут твою горничную?
— Люда. — Аарон взглянул на нее, но горничная пряталась за семейным врачом. — Люда ведь?
— … Мила.
Он откашлялся.
— Значит, Мила. Я еще не до конца проснулся. Прошу меня извинить, Мила.
Мила поклонилась ему.
— Вам не нужно извиняться, барин.
— Милочка, дорогая, — обратился к ней Михаил Николаевич, — оставь нас. Лучше закажи завтраку для хозяина.
Горничная посмотрела на Аарона. Он кивнул. Ушла.
Сидя напротив Аарона, на диване, Михаил Николаевич говорил медленно; руками выписывал округлые фигуры, которые не имели к разговору никакого отношения, но при взгляде на них становилось легко; ромашковый запах его одеколона успокаивал. У Аарона в «гобелене памяти», как называл его семейный врач, нашлись дыры. Он не помнил своих слуг, адрес усадьбы, где жил, вид из окна спальни, расстановку мебели, имена пациентов и то, что случилось за день до приезда в дом Евы, как и день до него, как и до него. Он сомневался, что виной тому потеря памяти; дни его мало чем различались. Пустоты заполнились другими воспоминаниями. За приемом пациента, который происходил вечером в усадьбе Аарона, следовало пробуждение, за ним вечерняя поездка на край губернии, за ней — снова прием того же пациента.
— Все спутано, — заключил Михаил Николаевич. — Все ужасно спутано.
— Это пройдет ведь?
— Тебя обнадежить или сказать правду?
— Обнадежить, конечно.
— Скоро пройдет. Окружи себя знакомыми вещами и людьми. Расспроси слуг, они заполнят пустоты. Хорошо питайся. Я видел подобное однажды. У твоей матери.
— А если не пройдет?
— Давай попробуем опыт. Помнишь ли ты хоть один разговор с сестрой?
— … Нет. — Аарон помнил чувства, с какими покидал сестру. Переступая порог ее дома, он плевал на доски, топтался по траве, громко стучал тростью.
Семейный врач предложил упражнение:
— Закрой глаза и представь тот день, когда умер. Скажи, что видишь?
— Я выхожу из брички…
Он выходит из брички, кричит мужику на козлах, чтобы тот подождал его. Аарон идет через ворота. В окнах свет, на втором этаже бродит тень. В доме он поднимается по лестнице. Заходит к сестре. Ева в будуаре, возле туалетного столика. Начинается спор, они кричат друг на друга.
— О чем вы спорите?
— Не знаю… Не могу вспомнить.
— Что дальше?
Аарон замолчал, но в уме действие продолжилось: сестра идет на него, он пятится. Они доходят до окна. Ева кидается ему на шею, крепко обнимает, шепчет:
— Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе.
Она разворачивается, бежит к туалетному столику… и все.
— Ты вспомнил что-то? — спрашивал Михаил Николаевич.
«Если расскажу, он передаст отцу».
— Ничего. — Аарон взглянул ему в глаза. — Только крики. Потом я проснулся здесь, в Зольном.
Семейный врач вытер платком свой блестящий лоб. Заговорил спокойно, медленно:
— Нам нужно вспомнить, что случилось. Обязательно. Ты точно не помнишь? Хотя бы чувства?
— Ничего, — повторил Аарон. — Ни слов, ни чувств.
— Отец захочет знать, мальчик.
— Знаю. Знаю… Как вспомню, расскажу.
Михаил Николаевич посмотрел на него. Отвел глаза.
— Вы можете не писать отцу? Повременить, пока я не выздоровею?
— Я обязан, мальчик. Лучше готовься к худшему.
После ухода Михаила Николаевича Аарон уселся на диван.
В гостиной, в камине тлели угли. Окна закрыты, тепло стояло в комнатах; стены обиты выцветшими оранжевыми обоями, они будто источали жар, и волнистый узор на них дрожал; мебель обшита красными тканями. Вместе с обоями, убранством, теплом из камина возникало чувство, как внутри печи.
Он вспотел, одернул воротник.
«Как же… — думал. — Я ведь чувствую себя хорошо… Голова не болит. Так почему память подводит меня?»
Открыл окно, впустил сквозняк, выглянул на желтеющий сад.
А между тем в спальне лежали осколки: длинные, прямоугольные, маленькие, такие, что не возьмешь, не поранившись; и больше не было зеркала, только голая фанера и вокруг осколки.