Я много раз пробовала поставить себя на место отца, пробовала понять. Не получилось. Семья, Возвращения, Молебная. Этот культ похож на пластырь, который скрывает гниющую рану.
23 сентября.
— Говорю тебе, Золовы другие! — заявила Мила.
Горничная согласилась помочь с варкой мыла. Ксения попросила ее принести сливочное масло и два-три мешочка с золой. Прачка надеялась достать щелочь в избушке мамы-прачки, но та закрывала домик вечером, когда заканчивалась стирка. Решили варить в две ночи.
В первую изготовили щелочь и спрятали ведро с ней в яме подальше от поместья. Настала вторая: они собрали все необходимое в саду, в середине которого стояла беседка. Смешали щелочь с растопленным сливочным маслом, подожгли дрова. Ксения мешала пенистую жидкость палкой. Мила посматривала по сторонам. Обе заговорили о хозяевах.
— Они выше, воодушевленнее. — продолжала горничная. Речь ее становилась сбивчивой, и щеки краснели. — Ты же видела их взгляд… Взгляд золовских глаз! Такой ни с чем не спутаешь.
— Не выше человека. И говорят разве что по-старому. Иногда, — возражала Ксения не смотря на Милу.
Горничная громко вздохнула, будто задыхаясь.
— Не прикидывайся дурой! Ты поняла меня.
— Поняла… Поняла.
Ксения вытащила палку из ведра с будущим мылом. Взглянула на Милу. Та стояла напротив, через костер. Глаза опущены в землю.
— Это точно испытание.
Ксения хмыкнула:
— Опять ты об этом.
— Послушай. Сколько не думаю. Других ответов нет. Он не оставил бы меня так просто. — Мила подняла глаза. — Я — приближенная. Его приближенная! Ближе меня никого нету! Говорю тебе, проверка. Точно проверка!
Ксения обратилась лицом к ведру, где плавали два цвета: бледно-желтый и белый. Один затекал на другой, выдавливая, но не смешиваясь.
— Однажды хозяйка закрылась в своем кабинете, — зашептала прачка и вскоре заговорила громче. — После завтрака заперла дверь и приказала не беспокоить ее до ужина.
Мила закивала.
— Вечером она спустилась в гостиную, — продолжила Ксения. — Отужинала, не проронив ни слова. Я спрашивала у нее: что не так, чем могу помочь, вызвать ли возницу. Хозяйка молчала. Только отмахивалась или мотала головой. Тогда я поняла… Подумала, что поняла. Это был какой-то знак. Поэтому я тоже замолчала. Общалась с кухаркой и приказчиком записками, жестами, невнятными мычаниями. На третий день хозяйка заговорила. Я тоже. Неужели я в чем-то провинилась, барыня, спросила я. — Мила смотрела на нее. — А хозяйка ответила, что пробовала, какого быть немой. Для своего рассказа.
Горничная отмахнулась:
— Отговорка.
— Я подумала так же. И поблагодарила хозяйку, что наказание продлилось лишь три дня. После того как хозяйка… — Прачка сомкнула челюсти, глубоко вздохнула. — У меня много было времени на раздумья… В ее словах не было других смыслов. Никаких игр, никаких наказаний и проверок. В тот день… хозяйка говорила правду.
— Ты запуталась.
— Потом барыня дала мне черновик того рассказа, — возразила Ксения.
— Это все еще могло быть наказание, совмещенное с написанием рассказа.
— Барыня даже похвалила меня перед этим своим… опытом.
— Она пожалела. Дочь самая чувственная из Золовых.
Ксения мотнула головой.
— Хозяйка часто рассказывала о своих волнениях, о страхах. Она боялась… отца. Боялась своего долгого и ущербного существования.
— Не называй это так!
— Так говорила Дочь. Она вспоминала Мать и говорила, что рано или поздно все они сломаются, как она. — Ксения посмотрела Миле в глаза. — Может, нет никаких вторых, третьих, четвертых слоев? Может, хозяева просто…
— Ни слова больше! Мы живем, чтобы они помнили! Мы оставляем в них свои отзвуки, которые они проносят сквозь года. Те камни на площади… Они несут звучание наших голосов. Золовы же помнят нас целиком! Кем мы были, о чем мечтали, кем стали. Брось говорить свою чушь! Золовы другие!
Ксения вздохнула. Два цвета в ведре были раздельны, но желтоватый немного посветлел. Жидкость пузырилась по краям.
— Все же, — заговорила прачка и остановилась, посмотрев на горничную. Та не перебила ее. — Давай все же попробуем представить…
— Не надо ничего представлять!
— Тогда поступим так: представь себя. Ты просыпаешься на кровати в какой-то спальне. Ты не помнишь, как тут оказалась. И больше: твои воспоминания разбиты и связаны причудливым образом. Каково тебе будет?
— Ужасно, — сразу ответила горничная. Задумалась. — Наверное, страшно.
— Что бы ты сделала?
— Конечно же попробовала все исправить.
— Попробовала бы, — кивнула Ксения. — А обратилась бы за помощью?
— К Михаилу Николаичу?
— Да, к врачу.
— Конечно. Кто бы не обратился?
— Хорошо. А теперь представь, что твои знакомые начинают казаться тебе чужими…
— То я бы не оттолкнула их. Вот и не получился твой опыт. Знаю я, чего ты добивалась. Если Золовы другие, то почему я действовала также как Старший. Так ведь все просто. — Мила развела руки. — Хоть поведение похоже, суть иная.
— Если Старшим не овладел страх, то что тогда? — не сдавалась Ксения. — Что, во имя Семьи, заставило его поступить так, как он поступил? Не думаешь, что взаправду оставил тебя следить за поместьем?
— Человеку Золова не понять.
— Но хозяйка…
— Я уже говорила: Дочь самая чувственная из них. Золовы другие, но им не чуждо человеческое.
Прачка закатила глаза.
— С тобой невозможно спорить.
— Я же права.
Горничная деланно улыбнулась. Ксения мотнула головой и проверила мыло в ведре — два цвета замерли волнистым рисунком на поверхности. Бледно-желтый почти стал белым.
Прачка обратилась к Миле:
— Безделье — пытка для великого ума. Так говорила хозяйка. Если у поступков Золовых иная суть, более глубокая, непонятная обычным людям, по твоим словам… то расскажи, чем занимался Старший все эти годы? Моя вот хозяйка применяла великий ум на совсем не великие дела. Бумагомарание. Дочь называла свой труд именно так.
Горничная сжала кулаки. Огонь окрашивал ее лицо в красный.
— … Ничем, — сдавленно произнесла она. И повторила словно для себя: — Ничем.
— А Младший? — затараторила Ксения. — Мы обе не служим ему, а потому сказать не можем. Но великие дела попадают в газеты. И я не видела в ней ни одно из его имен.
— Если тебя кто услышит, отправят на десяток плетей…
— Все вытерплю. Но хотелось бы остаться целой.
— Это ничего не значит. — Мила переступила с ноги на ногу. — Ничего.
Ксения прикрыла глаза.
— Хозяйка всегда казалась знающей. У нее всегда был распорядок. Она сама вела свои дела. А услышь ты, как она разговаривает с другими людьми… — У прачки задрожал голос. — Мне бы хотелось видеть в них… нечто большее. Меня учили грамоте и счету. Заставляли читать книжки, которые я не понимала. Учили этикету, как вести себя с господами и дамами, как быть полезной. Но вот я здесь. — Ксения развела руки в стороны. — Не приближенная, даже не горничная. А обычная прачка. Что бы ни случилось в тот вечер… Виной тому не великий ум. Виной тому… какая-то ошибка. И только ошибка, какую великий ум ни за что не допустил бы.
Мила лишь отвернулась, обняв себя.
Ксения же задрожала. От разговора вспотела и следующее произнесла с хрипотцой:
— Старший оставил тебя не из-за наказания. И не испытания. Уверена, причины у него были. Но совсем не возвышенные.
— … Думаешь из-за страха?
— Возможно. Я же не Старший, чтобы сказать наверняка.
Горничная вздохнула.
— Если это правда… то что это меняет? — спросила она саму себя.
Больше о Золовых не говорили.
Прачка убрала ведро с костра, отставила в сторону, давая мылу остыть. Оно было молочно-белым, но местами виднелись бледно-желтые пятна.
Когда бревна совсем догорели, Ксения проверила жар и прочность. Палец коснулся твердой и теплой поверхности. Пятна остались жидкими, скользкими, маслянистыми.
Две служанки отнесли ведро к реке, где разломали мыло. Первой опробовала Ксения. Выбрала три обломка размером с ноготок, смочила ладони, растерла. Появилась пена. Кожа сделалась мягкой, и слабо пахло сливочным маслом.
Прачка обернулась на Милу и засмеялась, показывая намыленные руки. Горничная слабо улыбнулась.
Они завернули куски мыла в бумагу, которая осталась после растопки костра. Затем в ткань. Получился мешочек не больше головы. Спрятали его в яму возле избушки прачек.
Мила принялась убирать костер, а Ксения — чистить ведро. На дне осталось чуть расплавленного светлого масла. В нем плавали кусочки белого мыла.
***
На следующее утро, проснувшись, Ксения побежала к мешочку. Тот лежал нетронутым. Прачка переложила из него в карман передника шесть кусков мыла и поспешила в избушку.
Там ждала Галина Анатольевна. Мама-прачка отправила за дровами. Набрав их вместе, Ксения вернулась в избушку, где уселась в свой угол. Галина Анатольевна бросила ей грязное белье. Началась стирка.
Ксения вытащила из кармана кусочек и натерла им белое покрывало. Вода запенилась.
Прачки заметили не сразу. Сначала покосилась девушка с красным от прыщей лицом. Она толкнула соседку, кивнула в сторону Ксении. Вскоре на нее смотрели все четыре прачки. Переглядывались, шептались.
Ксения заулыбалась. С ее рук стекала белая пена. Она собрала ее в ладони, дунула метелью пузырьков на прачек. Они ойкнули и захохотали.
— Тише! — шикнула на них мама-прачка.
Галина Анатольевна стояла лицом к котлам, спиной — к прачкам.
Ксения попробовала достать из корыта мыло, но оно выскальзывало. Поэтому она вытащила из кармана передника еще кусок, показала четверке, как с помощью него мыть, кинула по одному на каждую.
Вскоре пена была на платьях, на руках, на волосах, на носах. Девушка с красным лицом даже попробовала ее на вкус и поморщилась. Прачки лепили из нее фигуры: снеговиков, домики, деревья. Те лопались, разваливались, но прачки не унывали. В избушке запахло мылом.
Галина Анатольевна отвернулась от котлов и нахмурилась. Прачки тут же замерли. Все четверо посмотрели на Ксению.
Мама-прачка подошла к ней, схватила за руку, выволокла на улицу вместе с корытом.
— За мной! — крикнула она прачкам. — С корытами! С корытами!
— Я… — запнулась Ксения, когда Галина Анатольевна толкнула ее к реке.
— Молчи! А то отхлестаю!
Она дождалась четверки, кивнула им на реку.
— Выливайте. Живо.
Прачки послушались. По Резачке поплыла белая пена. Ксения стояла в стороне.
— Это мыло, — обратилась она к маме-прачке. — Оно лучше чистит.
— Лей, — сказала Галина Анатольевна. Кожа ее была красной, глаза широко раскрыты. — Лей!
— Нет. — Ксения выпрямилась. — Дайте показать вам. Тогда вы…
Мама-прачка выдернула из ее рук корыто и опрокинула. Запустила руку в карман передника Ксении, больно покопавшись там, вытащила последний кусок мыла. Кинула в реку.
Она хлопнула по бокам, сорвала чепец, потянула за подол платья.
— Что вы делаете! — крикнула Ксения.
— Что-что? Ищу эту дрянь!
— Нету! Нету его! — Ксения оттолкнулась от нее.
Накатили слезы. Она сморгнула их. Взглянула Галине Анатольевне в глаза.
— Посмотрите на нее, — уперев руки в бока, ухмыльнулась мама-прачка. — Сорвала стирку и стоит такая гордая, умная. Самая умная!
«Умнее вас!» — воскликнула Ксения в думах.
Надела чепец, поправила платье, разгладила складки. Поставила ногу к ноге. Встала прямо, вздернув подбородок, как ее учили.
— Это было мыло, — на выдохе сказала четырем девушкам, которые стояли за Галиной Анатольевной. — В городе с помощью него стирают, моют и чистят. — Ксения обратилась к маме-прачке. — Если бы позволили мне показать…
— Нет! Хватит! — Галина Анатольевна вся вздулась. — Мыли щелочью до меня! Будут мыть после! Ты услышала меня?
Ксения поджала губы. Мама-прачка нависла на ней.
— Ты услышала меня?
— … Да.
— Слава семье! Теперь иди. Вы все! Подберите корыта и возвращайтесь в избу. А ты! — Она ткнула пальцем в Ксению. — Ни слова больше. Когда закончится день, я доложу о тебе кому надо… А знаешь что? Ты пойдешь со мной!
Прачки вернулись. Ксения с щеткой склонилась над корытом, где плескалась прозрачная вода. Остаток дня четверка молчала, но при взгляде на них становилось спокойно и тепло. Она помнила их улыбки.
Весь день в избушке пахло мылом.