После моей смерти все Золовы прибудут в имение для Прощания. Первым точно приедет отец. Ты умный, должен понимать, что рассказывать ему о найденной мной лазейке не стоит. Убеди его, что не знаешь, как мне удалось умереть. Тебе важно выиграть время.
Отец и младший брат приехали в Зольное ночью 18 сентября. Весь день Аарон не покидал своих покоев, раздумывал над словами, какие скажет отцу, какие отец скажет ему, как он возразит, как отец опять сведет разговор к семье. Сидел в гостиной, посматривал на двери — ждал стука. Когда окна потемнели, он принялся крутить трость; в уме звучал голос отца, Аарон же отвечал шепотом.
Постучали. Он закрыл глаза. Вдохнул. Пальцы замерли над навершием, трость остановилась, в уме стихли отцовские обвинения, губы сомкнулись, прерывая шепот, и только бревна тихо тлели в камине. Выдохнул.
— Войдите.
Из дверей появился лакей с лампадой в руке. Поклонившись, он заговорил:
— Отец приказал отвести вас в Дом Огня-с.
— Передайте ему… — У Аарона перехватило дыхание. Откашлявшись, продолжил: — Передайте, что я приму его у себя.
— Барин, Отец сказал, что встретится с вами в Доме Огня. Только там-с.
Он сжал навершие до белых костяшек.
— Подождите меня в коридоре.
На улице бушевал ветер; кустарники пригибались к земле, листья срывались и уносились вверх, к небу, на котором не виднелось ни звезд, ни темной синевы; лампадка покачивалась в руке лакея, идущего впереди, и, казалось, вот-вот ураган вырвет и унесет ее вслед за листьями. Было холодно и влажно. Аарон ежился в теплом сюртуке и шерстяном шарфе, в носу замерзали и кололись сопли. В уме не было ни мысли.
Днем Дом Огня выглядел двухэтажной каменной башней с круглой площадкой наверху; ночью его черный силуэт растворялся в ночи, и казалось, что никакого Дома Огня не было — Аарону бы этого хотелось, — но квадратное окно мерцало впереди.
Лакей довел его до старых металлических дверей, поклонился и ушел в темноту. Когда желтый свет лампадки уменьшился до точки и затем исчез, Аарон зашел внутрь.
В Доме Огня молились на коленях, вокруг клетки, где горела Искра. Базальтовый пол подогревался снизу горящими углями, люди чувствовали жар Чистого Пламени в любое время года. В этом Доме Огня пол был холодным; зал пустовал; под стенами толстым слоем лежала пыль. Дворовые мыли полы нехотя, лениво, и старшие слуги не ругали их. Лестница закручивалась вдоль стен, расписанных масляными картинами.
Слева от нижней ступени на первом изображении раскидывался океан черноты, из него выглядывали рыбы с человеческими, полными ужаса глазами. Посреди бледно-голубого неба, над океаном, была надпись: «Первый Хор забрал у нас моря и океаны». На картине левее находился берег, и по нему ползли черные корни, оплетая людей и животных. Надпись гласила: «Второй Хор лишил нас прибрежий и островов». Еще левее черная трещина рассекала Континент надвое.
«Третий Хор отделил Север от Юга».
Под лестницей, в тени, была четвертая картина: среди разрушенных домов ходили люди в черных одеяниях и с черными масками на лицах, часть склонялась над телами с пилами, часть, приоткрыв нижний край маски, подносила ко рту отрубленные конечности.
«И прошли по опустевшим городам и селам Собиратели отзвуков, дабы вернуть утраченное».
Аарон поморщился от вида трупоедов, повернулся к Искре. Пламя тянулось к железным прутьям, а внизу вместо бревен лежали кости.
«Какие-то из них принадлежат Еве», — подумал он.
— Завораживает ведь? — раздался голос сверху.
Аарон поднял голову. По ступеням, шаркая, удерживаясь рукой за стену, спускался лысый мужчина в темно-багровой мантии.
— Не завораживает, — ответил Аарон.
Он помнил многих хранителей веры, что заведовали Домом Огня в Зольном. Дворовые боялись и почитали своих хозяев; жрецы Пламени же отличались развязностью, легкой речью, с какой они обращались ко всем гостям «владений Чистого Пламени». Когда-то Аарон думал, что они тоже проходили через Возвращение, но Михаил Николаевич заверил в обратном:
«Жрец Пламени, да еще и трупоед? — хохотал он. — Я бы желал увидеть такое. Но ответ в ином. Если бросить губку в воду, она впитает воду. Если в масло — масло. Другие слуги не любят ни жрецов, ни их учеников. Вот они и „впитывают“, можно сказать, вбирают в себя отзвуки учителей».
— Тогда пугает? — Хранитель спустился в зал и улыбнулся.
— Не завораживает, не пугает. Я ничего не чувствую от взгляда на Искру.
— Огневидцы могли рассмотреть в пламени будущее и грезы погибших, чьи кости бросили в него. Правда, для этого бедолаги ранили себя, а кто-то вовсе умирал.
— Мне сказали: меня позвал отец.
— Граф скоро придет. Он недавно приехал, дайте ему, да очисти его Пламя, время. — Хранитель сложил пальцы домиком. В знаке Чистого Пламени: все пальцы прижаты друг к другу в виде костра.
Аарон оперся на трость. Хранитель заговорил:
— Скажите, вы знаете, почему Дом Огня такой высокий? Эта лестница скоро убьет мои коленки, говорю вам.
Аарон посмотрел на расписанные стены, и хранитель хмыкнул.
— Ха! Не совсем. Дом Огня такой высокий, дабы заметить наступление Четвертого Хора издалека. Раньше башни строили на юге губерний и деревень. А сейчас они стоят повсюду. Какой позор! — Он сжал переносицу и мотнул головой. — Но ваш ответ правдив отчасти. Жрецы Пламени считали: чем выше башня, тем больше отзвуков вместят ее стены.
— Некоторым картинам здесь не место, — глянул Аарон на четвертое изображение.
— Ваши думы занимают Собиратели Отзвуков?
— Трупоеды, — произнес сквозь зубы. — Грязь. Лучше бы их не было.
— Весьма самоуничижительно. — Аарон посмотрел хранителю в глаза. Тот улыбался. — Не злитесь на меня, барин. Я всего лишь старик, который ищет общества хоть кого-то. Но должен заметить, вы не правы.
— Вы о «самоуничижении» или о трупоедах?
— Жертвуя рассудком и своей памятью, Собиратели возвращали знания о науках, языках, культурах. По крупицам восстанавливали историю. Я нахожу удивительным то, что спустя века столь благородное занятие превратилось в «трупоедство». Все-таки нет сущности безжалостнее, чем время. Даже героев оно превращает в нечто мерзкое и невыносимое.
— В мирные времена они никакие не герои.
— Вы верно заметили. В мирные времена, — широко улыбнулся хранитель, обнажая красные беззубые десна. — А мирные времена, как известно, заканчиваются внезапно.
Двери открылись. В Дом Огня заглянул лакей и, увидев Аарона, поклонился. Отошел в сторону. Из темноты, опираясь на трость, зашел мужчина. Одет в черный сюртук, на плечах висел старый выцветший мундир — ветер трепал пустые рукава. Он был в возрасте, когда седина появлялась на висках. Коротко стрижен, на лице щетина от долгой поездки.
— Николай Сергеевич, — обратился мужчина к хранителю веры.
— Прошу простить. — Тот поклонился и вышел на улицу.
Двери закрылись. Аарон поставил трость перед собой и сжал навершие второй рукой.
Взгляд Давида Золова напоминал взгляд, с каким отец смотрел на тело своего ребенка перед сожжением.
Аарон невольно подумал о том, что Еву сожгли в день смерти. Обычно тело готовили, зашивали раны, одевали в любимую одежду; перед сожжением показывали родственникам, если те желали проверить: не забрали ли у погибшего глаза, руки, язык и прочие части, какие продавали на Мертвом перекрестке; от смерти до сожжения проходила неделя. Обычно родственники прощались и видели умершего в последний раз в день сожжения. Отец не видел Еву. Не видел, как ее тело лежит на металлической пластине, как ее толкают в печь, как достают прах и кости. Его лишили этого.
«Так и следовало поступить, — подумал Аарон. — Ради семьи он не должен был увидеть Еву мертвой».
Отец встал перед ним. Аарон зажмурился, но потом заставил себя открыть глаза. Давид шагнул ближе, притянул его к себе, обнял свободной рукой. Крепко и тепло.
Аарон хотел тоже обнять отца, но не смог.
— Я думал, что потерял и тебя, — прошептал отец над ухом. Разжал объятия, коснулся плеча. — Миша написал письмо. Я отправился в путь сразу, как получилось. Мальчик мой, как ты?
— В здравии.
— Я говорю не о теле.
— В здании. Правда.
Уголок рта Давида дернулся.
— Хорошо. Как много ты помнишь?
— … Почти все, но есть дыры.
— Ничего. Память вернется. Я это знаю.
Аарон натянуто улыбнулся. Давид похлопал его по плечу и кивнул на Искру:
— Она… там?
— Там.
Отец шагнул к огню в клетке и отбросил длинную тень, казалось, она доставала до второго этажа. И дрожала.
— Ева писала матери письма… Твои тиши знают об этом?
— Да. Ева спрашивала о здоровье, как мать поживает.
«Неужели все? Нет. Ева бы не писала больной матери, которая не ответит. Там было что-то еще».
Давид замолчал. Аарон приготовился отвечать на вопросы: почему сожгли до приезда, как посмели. Придумал отговорку: чтобы слуги не видели мертвую хозяйку, но Давид сказал:
— Ты помнишь, как ей удалось это?
Вспомнились слова сестры:
«Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе».
— Нет, — произнес Аарон. — Этого я не помню.
— Удобно, — хмыкнул Давид.
Аарон глубоко вдохнул. Отсчитал до десяти. Выдохнул.
— Отец, — начал он, — я понимаю, что ты чувствуешь. Поэтому… прошу тебя не спешить с решением.
— Предлагаешь ждать, пока умрет Даниэль, Адина или ты? — Давид повернулся к Аарону. Прежде чем тот ответил, сказал: — Нет. Я позволил вам многое. Разрешил жить в губернии. И вот что случилось, — указал пальцем на Искру. — Моей девочки больше нет. Семья вернется в Зольное. Отныне вы будете жить здесь.
— Отец, то, что случилось с Евой — ошибка.
— Ошибка? Я правильно тебя услышал? Ошибка?.. Она взорвалась у себя. От нее не осталось ни отзвука. Ты сам вернулся с «дырами» в памяти. Это ты называешь ошибкой?
— Ева нашла лазейку. Если я вспомню, и ты закроешь ее…
— Почему ты думаешь, что лазейка всего одна?
«Не важно. Больше нет того, кто будет их искать», — подумал Аарон, ответил:
— Если больше, Ева не искала бы столько времени.
— Нет. — Давид стукнул тростью. — Семья вернется в Зольное.
Аарон нахмурился. Воображение нарисовало картину: он, младший брат, мать, днями сидящие в своих покоях, и выходящие на прогулку в обществе слуг, но не другого Золова, и проживающие жизнь за жизнью в родовом поместье, среди меняющихся дворовых.
— … Останемся ли мы тогда семьей? — проговорил он. — Не станем ли мы… узниками? — Отец громко вздохнул. Аарон продолжил: — Прошу, дай время, чтобы я вспомнил, как Еве это удалось. Тогда ты закроешь лазейку, и мы останемся семьей. Все будет как было.
Давид взглянул ему в глаза. Аарон ответил тем же. Отец стукнул тростью, и он дернулся.
— После Прощания с ней у тебя будет неделя, чтобы вспомнить. До этого можешь скорбеть по сестре.
Давид толкнул от себя двери, вышел из Дома Огня.
Аарон не помнил, как вернулся. В гостиной потрескивали бревна в камине; окна закрыты, но в покоях будто поселился холод. Подолы штор не двигались, но в боковом зрении колыхались.
Под тяжелым теплым одеялом в кровати Аарон дрожал от мороза.