Я не вижу будущее, поэтому не могу предположить, как мама поступит. Но, если ты будешь бездействовать, она потратит флакон, и отец узнает об этом. Следовательно, призовет вас в Зольное, где и запрет. Теперь ты заинтересован как никогда.
24 сентября.
«Сегодня Дани не станет, — думала Адина. — Я его…»
Повозка остановилась. Извозчик обыденно прокричал: «приехали» и открыл двери. Мария, ее личная горничная, взяла хозяйку под локоть. Удерживая в руках деревянную шкатулку со взрывчаткой, Адина ступила наружу.
Небо розовело, удлинялись тени. Ее и горничную остановили у пятнящихся ржавчиной ворот двое тишей Даниэля. В думах Адина молила, чтобы они забрали у нее шкатулку, чтобы заподозрили неладное. Остановили ее. Извинившись, тиши проверили содержимое и, завидев мутную жидкость, которую Адина назвала слезами, открыли ворота.
От них, покачиваясь, ползла дорожка, вымощенная прямоугольными надтреснутыми плитами, заляпанными грязью, обросшими по краям травой, — эта дорожка заканчивалась домом. Двухэтажный, с треугольной крышей, в окнах первого этажа бродили едва различимые тени, а на втором Адина заметила, как задернули шторы. В передней ее встретили приказчик и камердинер Даниэля; они удивились, предложили отвести к хозяину, но Адина отказалась; когда же камердинер направился к лестнице, чтобы подняться и предупредить Даниэля, она остановила его, дернув за рукав — челюсти ее были сдавлены с перехода через ворота, поэтому она молчала. Лишь вымолвила: «чаю… и свечу». А сама, взглянув на шкатулку, подумала:
«Достаточно искры…»
Ведущая на второй этаж лестница прижималась к стене, между передней и гостиной, и уходила в темноту, что начиналась на последних трех ступенях, всего таких ступеней было пятнадцать — деревянных, продавленных, изогнутых от частого использования, на них имелся круглый и волнистый узор, свойственный всему деревянному, — ступени поскрипывали, нижние чуть провисали, отчего казалось, что лестница провалится, и второй этаж окажется отрезан от первого, и Адина никак уже туда не попадет, разве что ей протянет руку Даниэль и поднимет к себе, но такое думалось ей невозможным: у младшего сына, слабого телом, вечно болеющего, не было желания, словом, ему, думала Адина, хотелось бы вовсе не встречаться с ней, и потому он, скорее всего, молил Чистое Пламя, чтобы посередине этой лестницы вспыхнул огонь, озаряя все вокруг красным светом, чтобы старые ступени почернели и обвалились, чтобы этой лестницы не стало, а вместе с ней не стало Адины, и ее шкатулки, но лестница по-прежнему вела на второй этаж, где стоял мрак, и был коридор, на левой боковой стене которого стояли три двери, а на правой одна.
Адина постучалась. Даниэль не ответил, но дверь открыта.
В просторной комнате всюду что-то лежало, стояло и висело. Дверь обрамляли две вазы: высокая худая белая и низкая широкая, расписанная алыми цветами. Обе пустовали. На стенах висели картины неизвестных — нигде не значилась подпись художника — вышивка, сухие листья в рамках, кое-где виднелись бабочки, зажатые между двумя стеклами. Многочисленные тумбы обставлены ручными вещами, занавешены шарфами и цветными нитями.
Даниэль сидел в кресле лицом к окну, спиной к Адине. Рядом стоял столик и второе кресло.
Адина молча опустилась в него, положила шкатулку на колени, прижала к себе.
«Достаточно искры», — напомнила.
Младший сын не говорил, смотрел в окно, выходившее на ворота и дорогу. Какое-то время Адина тоже молчала. Затем в двери постучали, вошел камердинер с подносом, выставил на столик: чашку чая, бутылку оранжевой полупрозрачной жидкости, стакан и зажженный подсвечник. Даниэль взглянул на свечу и зачем-то хмыкнул.
Налив себе, он обратился к Адине:
— Я ожидал брата. — Поводил стаканом перед носом, отхлебнул. — Или отца.
— … Что это? — кивнула она на бутылку.
— Пойло с богатым именем. Молодые распивают его на своих гулянках. А я… после него хорошо спится. Что в шкатулку?
— Подарок.
— Сегодня не мой день рождения, — ухмыльнулся Даниэль, но потом нахмурился. — Хотя… сам уже не помню. Да и не важно это.
— Третьего апреля. Тебя звали чадом весны.
— Помню, меня звали дураком, родившимся в месяц шутов.
Адина улыбнулась.
— Так тебя называла… — Имя ее давно забылось. — Соседская девчонка…
— Крикливая такая. Всегда звала свою толстую мамашу.
— Не говори так!
Даниэль пожал плечами и глотнул. Его лицо сморщилось.
— Ух… многовато взял. — Налил еще. — Будешь?
— Нет.
— Молодые выпивают, чтобы повеселеть. Взрослые и старики — чтобы забыться.
— И то, и то бегство.
— Кто же спорит. Зачем терпеть, если можно облегчить. Ева… Никогда не понимал ее.
— Твоя сестра…
— Ева никогда не слушала, только говорила, говорила и говорила. А когда оказывалась не права, срывалась.
— Она ломала твои игрушки.
— Не просто ломала. Сестра сжигала их в камине, а те, что нельзя было сломать, или выкидывала, или закапывала. Иногда старший брат казался мне невыносимым, но вот Ева… От нее нужно было бежать. Как можно скорее.
Адина постучала пальцами по шкатулке, взглянула на свечу.
«Одна искра…»
— Я скучаю по ней, — сказал Даниэль. Адина повернулась к нему. — На площади повторяющих я все ждал, когда сестра выйдет к нам. Представлял, как она фыркает, смотря на своего повторяющего с этой… фальшивой ленточной. Но прошел день. Затем ночь… Хорошо, что брат уехал со мной на следующий день. Вместе проще.
Адина ощутила, как на глазах собираются слезы. Она отвернулась, перегнулась через подлокотник, деланно осмотрела комнату.
— Все еще собираешь их? — спросила она обо всех вещах сразу.
— А как же… «Каждый человек несет в себе отзвуки других людей» или как там было? Моя память, увы, подводит меня… Сама знаешь, как это у нас бывает. Сестра превращала истории слуг в рассказы. Старший брат, вроде, выписывает их в дневниках. А я… Я собираю вещи. Слуги узнают нас по памятным вещам. — Даниэль похлопал себя по голове, будто бы там был его картуз. — Почему у них не может быть чего-то подобного? Вон та картина с рекой написана Анной, моей бывшей кухаркой. Вон синий шарф, связанный Светой, горничной. Те вазы… Вазы… Уже и не помню. Думаю, кто-то из первых.
Он криво улыбнулся и пожал плечами.
— … Если бы был выход? — спросила Адина.
— Что?
— Сбежать. Вырваться из этой ловушки. — Она посмотрела ему в глаза. Пальцы ее сжались на шкатулке. — Как… Как наша…
— Узнаю слова Евы, — хохотнул он. — Все уши прожужжала этим «выход есть», «нельзя сдаваться» и ее самым любимым: «ты жалкий трус». А ведь я…
— Вы часто ругались. Ева… была трудным ребенком.
— Пока старший брат пытался собрать то, что разбито, а сестра искала способ закончить все одним ударом, я же говорил: будь что будет. Она писала мне, что нет зла хуже, чем бездействие. «Есть. Твое занудство» отвечал я. Ева никогда не понимала шуток. Видимо, неудачное было время. Ты и отец, старший брат и сестра. Для меня будто не было места. Поэтому я смирился. Я ничего не решаю и могу только принять то, что грядет.
— … Это неправильно.
— А что я могу? — Даниэль развел руки. — Не умник, не упертый дурак. Лишь… я. Знаешь, жизнь становится проще, когда принимаешь себя таким, какой ты есть. Никаких великих целей, ни блистательного будущего. Пропадает беспокойство, и ты просто плывешь на волнах реки жизни. Тебе говорят, что делать, куда идти, как себя вести. А в свободное время делай, что пожелаешь. Мне нравится такая жизнь. Только мозг иногда пытается растормошить меня. Поэтому вот я здесь и сейчас. Запиваю безвкусной хренью, чтобы усыпить эту сволочь в черепе, которая пытается скинуть меня с замечательного плота в воду.
— Но выход есть.
— Он был. Пока не умерла Ева, и отец не заволновался. Будь с нами брат, еще можно было бы все исправить. Хотя бы вернуть чуть-чуть прежней жизни, — вздохнул Даниэль. — Время уходит. Тишей стало больше, они уже не скрываются… Скоро отец дойдет до очень опасной мысли. — Он поднял стакан. — Поэтому. За свободу! Пока она у нас еще есть.
Адина глянула на шкатулку. На свечу, пламя которой дрогнуло от движения младшего сына. Зажмурившись и открыв глаза, Адина поставила шкатулку на столик, поднялась с кресла.
Даниэль присвистнул:
— Пришло время подарка?
— … Да. М-мне… Мне бы хотелось вручить его вам обоим… Моим мальчикам.
Он немного отстранился.
— Что в шкатулке? — спросил Даниэль чистым голосом.
Адина вытащил склянку с мутной желтой жидкостью и попятилась. Даниэль тоже поднялся, но споткнулся и упал в кресло.
Он цокнул:
— Проклятое пойло…
— Мне жаль, Дани… Тебе будет… больно… Лишь в начале! Как Еве. Ее уход был быстрым.
— Что ты задумала? Поговори со мной. Давай… Давай обсудим это, — затараторил Даниэль. — Ты устала. Дорогой… Дорога явно была длинной. Давно ты вер… вер… приехала из имения? Может, тебе нужен покой?
— … Да, покой. Нам всем нужен покой.
Адина вынула пробку и замахнулась. Подсвечник находился рядом с Даниэлем. Если жидкость попадет на огонь, то воспламенится в секунду.
«Так говорилось в письме».
Даниэль вывалился из кресла, поднялся на дрожащих ногах, оперся на стену.
— Помогите!
— Прощай…
Она закрыла глаза и… руку что-то дернуло. Между пальцев потекла взрывчатая жидкость. Вторую руку тоже схватили, отвели в сторону, на плечи упало нечто тяжелое, придавило так, что она упала на колени.
— Не-не-не-не-нет! — замотала Адина головой, открыв глаза. По бокам от нее стояли двое мужчин в черном. — Нет!
Тиш заставил ее разжать пальцы, и склянка разбилась об пол. Жидкость разлилась лужей под ногами Адины.
— Дани! Огонь! — кричала она. — Быстрее! Кинь свечу!
Даниэль сидел вжатый в стену. Без движения.
Другой тиш задул свечу.
— Вы не смеете! Нет!
Кивнув Даниэлю, тиш, что удерживал ее, вывели из комнаты в коридор. Адина вопила, извивалась, корчилась. Мужчина закрыл ей рот ладонью.
Она укусила пальцы, хватка ослабла. Адина вырвалась из рук тиша и прежде чем поняла, прыгнула на лестницу. Ступени пролетали под ней; стремительно приближалась самая нижняя, которая провисала сильнее прочих.
Затем что-то гулко хрустнуло.