Переговори с мамой. Ты должен успокоить ее. После Прощания она будет разбита, я уверена в этом. И, что самое вероятное, захочет отправить вслед за мной кого-нибудь из вас. Тебя или Даниэля. Сомневаюсь, что она убьет отца.
23 сентября.
Адина любила кататься на повозке.
Больше всего ей нравилось, когда грязевая дорога сменялась мощенной, когда тряска слабела до покачиваний. Она закрывала глаза, позволяя себе покачиваться вместе с повозкой. Иногда Адина всматривалась в мутное окно, где пролетали неясные силуэты. Представляла деревянные избушки, усыпанные песком и щебнем дорожки, людей, бегущих по делам. Вон девочка в шубе вдвое толще себя несет ведро, вон трое охотников идут домой, неся туши оленей, и громко смеются.
Так было всегда, но не сегодня. Адина сидела прямо, в окошко не смотрела вовсе. Глаза — словно стеклянные — глядели перед собой и ничего не видели. В мыслях она повторяла:
«Делать? А может, нет? Нужно ведь… но…»
Адина вспоминала тот день, когда она проснулась в чужой спальне, когда к ней зашли двое мужчин, которые представились врачом и ее мужем, когда они рассказали ей о той, кем она была, когда муж пожелал тихих снов. Утро было другим — ясным и ярким. Она проснулась Адиной Золовой, пошла на прогулку с горничной до беседки. Там Адине захотелось воды и она обратилась к служанке по имени. Настенька, принеси маме воды, сказала Адина. Горничная, которую звали Яна, сначала не поняла, что обратились к ней. Поэтому Адина повторила, и Яна почему-то нахмурилась и спросила, о ком говорила хозяйка. Адина отложила книгу и повторила приказ. Когда служанка ушла, голова словно лопнула. Адина крикнула, попросила привести к ней ее дочь. Пальцами ощупала лицо — на носу не оказалось горбинки, а родинка на шее исчезла. Что было дальше, она не помнила. Проснулась в своей спальне, вся изодранная, в поту. Но худшее случилось после, когда Адина обдумала то, что произошло, в тишине и одиночестве. После она проплакала всю ночь, и утром внутри нее что-то треснуло.
Не сильно подпрыгнула повозка.
Когда Адина представила, что через похожее пройдут ее дети, у нее сжалось нутро, и голова на миг опустела.
«Мой мальчик уже, — напоминала она себе. — Но вот Дани… Дани еще цел. Да и старшего можно… спасти. Давид не даст ему ранить себя… Давид уж точно убережет…»
Она фыркнула от мыслей о муже.
«Не дам! Я обязана… прежде, чем они… сломаются… — Адина боялась произносить это слово. В мыслях произносила его быстро и резко. — Убить. Убить».
Потом она шикала на себя и кривила лицо.
«Не могу! Не дать им выбора… Чем я тогда буду отличаться от него?»
Повозка встала.
— Приехали! — громко объявил извозчик.
Обычно, когда открывалась дверца, и вместо мнимой далекой деревни Адина видела или поместье, или свою усадьбу, она цокала и старалась не смотреть на здание. В этот раз, увидев свой дом, она нахмурилась. Не сразу.
Руку подала Мария, ее горничная — тонкая женщина с лицом, усыпанным веснушками, — и помогла спуститься. Повела к воротам.
Их встретили двое. Приказчик — пожилой, на вид старше ее, мужчина с лысой пятнистой головой. Кухарка — тучная женщина, едва видящая и едва слышащая. Адина не помнила имен этих двоих, хотя они очень часто и охотно произносили их. Приказчик и кухарка поприветствовали ее улыбками и поклоном.
— С возвращением, барыня, — говорили слуги вместе, почти одним хриплым голосом.
Адина шла сама, горничная рядом. Они вошли в усадьбу и направились вверх по лестнице. Мария подхватила Адину за локоть:
— Я помогу-с.
Адина одернула руку. Вышла вперед, удерживаясь за перила — ее покачивало.
«Должна… Все же должна! Я их мать! — Она прикусила нижнюю губу. Не сильно, не до крови. — Какая же мать помышляет о… таком?»
После лестницы ее дверь была первой. Адина вошла внутрь.
— Чаю? — спросила Мария, стоя в коридоре.
Адина закрыла перед ней дверь, выдохнула.
— Зовите, если понадоблюсь! — прокричала служанка.
Раздались шаги на лестнице. Внизу заговорили.
Адина отвернулась от двери. На стене сбоку висела ванильного цвета шторка, отделяющая от спальни будуар, где стоял туалетный столик и шкафчик со всем необходимым для женщины.
Сама спальня — большая, обитая спокойными голубыми обоями. Кое-где в них имелись дырки от гвоздей; раньше на стенах висели картины с пейзажами, с далекими местами, куда Адина никогда бы не попала, даже если бы очень, очень захотела. Она каждый день снимала их, кидала в угол, но после возвращения с «оздоровительной» прогулки картины опять висели на местах. Однажды она сломала рамки, разорвала полотна, пригрозила поступить так с другими картинами, если их вновь повесят в ее комнате. С тех пор обои пустовали.
Она обошла двуспальную кровать, на которой лежала дюжина мягких белых подушек — каждая больше ее головы вдвое — и коснулась пальцами окна.
По ту сторону был ужатый каменным забором дворик; и посередине него росла яблоня, ныне без листьев, только кривые ветки; и под ней скамейка.
Темнело. На стекле проступало отражение Адины. Она зажмурилась, отвернулась, шмыгнув носом.
— Я… — зашептала, дотронулась до старого желтого платка на шее, — чудовище?
Адина улыбнулась одной щекой.
— Мы друг друга стоим, Давид… Как ты всегда говорил? «Мы родились, чтобы встретиться»?
Она усмехнулась.Засмеялась. Плечи дрожали; по щекам текли слезы.
Замолчала. Рот был открыт, губы подрагивали. Хотелось закричать во всю силу, закричать, пока не сотрутся связки. Ее всю трясло.
Кое-как добралась до кресла-качалки, опустилась в него, качнулась. Она обмякла, сделалась неподвижной, будто вернулась на месяцы. В жизнь — скудную, слабую, скоротечную. Такую, в какой по утрам ее одевала Мария, кормила, вела на короткую прогулку до яблони, где до вечера читала ей книги. Потом начали приходить письма Евы.
Она поморщилась от внезапного света. В спальне появились свечи. На прикроватной тумбочке, на столе; из-под шторки в будуар лился желтый свет.
Дверь в коридор была приоткрыта. Сквозило вечерним морозом.
Адина расправила плечи и слегка причмокнула. За то короткое время, что она провела без ума, веки слиплись, на губах появилась липкая корочка.
Она поднялась, опершись на стену — ноги совсем обессилили. Кресло покачивалось и поскрипывало. Взяв подсвечник, Адина вышла в черный коридор.
На первом этаже раздавались звуки возни: кухарка готовила ужин. Та не заметила проходящую мимо хозяйку, только громко принюхалась над кастрюлей.
В дворике, где росла яблоня, Адина присела на холодную скамейку. Подсвечник поставила рядом. Она ненавидела это место. Отсюда, куда ни посмотри, будет виден каменный забор и сверху чуть-чуть небо.
Здесь к ней и вернулся рассудок. В тот вечер Мария вывела хозяйку на прогулку, усадила на скамейку под яблоней и спросила:
— Начнем с письма или рассказа?
Адина же уставилась на верхушку забора — туда, где он заканчивался, и начиналось небо. Решив взяться сначала за письмо, горничная раскрыла конверт и начала читать. Адина слушала нехотя.
В тот миг из ниоткуда на забор прилетела птица с орехом в клюве. Положила орех и постучала по нему, как бы проверяя. Затем взяла его клювом и принялась бить о забор. Плод раскололся, содержимое вывалилось.
Адина прищурилась. В речи служанки промелькнуло нечто двойственное, знакомое. Повторите с начала, шепотом попросила она. Улыбнувшись, Мария так и сделала. Горничная читала письмо: приветствие, пожелание здоровья, рассказ о прожитом, но в этом сухом тексте что-то было не так.
Три слова из начала пробудили в Адине воспоминание из детства Евы. Была у девочки забава: разделять слово на буквы и составлять из них предложение так, чтобы по первым буквам его слов угадывалось спрятанное. Ева росла — увлечение усложнялось. Она начала помечать текст с зашифрованным сообщением особым образом.
В письме Адину привлекли первые буквы из приветствия: «доброго дня, дорогая матушка».
После возвращения в усадьбу, где Адина уединилась с письмами в своей спальне, она проплакала всю ночь. С тех пор письма Евы хранились в деревянной шкатулке, стоящей на прикроватной тумбочке. Пока не случился тот пожар.
Адина встала со скамейки, направилась в дом.
В гостиной горел камин, но света от него почти не было из-за металлических створок. Вечно закрытые, с пятью дырами тоньше детского запястья на каждой дверце. Напротив стояло кресло.
Она села в него. С лестницы спустилась Мария и засеменила к хозяйке.
— Сейчас принесу одеяло, барыня!
Обойдя кресло, горничная поспешила в темноту. Оттуда вернулась с небольшим одеялком.
— Прошу-с, — постелила на колени хозяйке. — Ужин скоро будет, барыня. Желаете чего?
— Покоя, — ответила Адина.
Служанка, улыбнувшись, покинула ее.
Она смотрела на дыры в створках камина. Иногда в них проскакивали языки пламени. Дверцы были очень горячими.
Адина подняла к глазам левую руку. Кожа на пальцах еще краснела и побаливала при касании.
Вечером, когда в доме Евы прогремел взрыв, на порог усадьбы явился мужчина в черном. Он был угрюм, а лицо — бледное. Адина не слышала, что мужчина рассказал ее слугам, но после его ухода они стали такими же бледными. Горничная вовсе потеряла дар речи. Тогда Адина забрала шкатулку с письмами, спустилась на первый этаж. Пока слуги что-то обсуждали на кухне, она, свернув письма в трубочку, протолкнула их внутрь, в огонь. Случайно коснулась раскаленной дверцы. Адина прикрикнула. Слуги воротились и нашли ее с пустой шкатулкой. Мария полила ожог спиртом и обвязала ей руку. Через день пришли двое — тоже в черном. Спрашивали о письмах, требовали показать их. Адина улыбалась. Позже в Зольном на семейном ужине она встретилась с Аароном — пугливым, осторожным, он пытался выглядеть спокойным, но она все видела. Ее сын, ее мальчик потерял частичку себя, как когда-то потеряла она. Впереди его ждала боль.
Когда-нибудь тоже постигнет младшего. Она представила себе двух пожилых мужчин, сидящих без движения, не моргающих. Вокруг них вились слуги в черных фраках и платьях.
Адина смотрела на дыры в створках камина. По ее щеке покатилась слеза.
«… Кого из них?»
Она прикрыла глаза.
Старший всегда был хвастливым. Однажды он прочитал одну из отцовских книг и всю неделю говорил словами оттуда. Даже не к месту. Сестра указывала ему на это, за что он звал ее дурой.
Младший любил бегать по двору и залезать в разные места. Прятался он хорошо. Как-то нашел небольшую яму вблизи забора. Собрал ветки и листья, сел в яму и укрылся ими. Адина нашла его случайно — наступила. После этого младший выбирал укрытием исключительно возвышенности: чердак или кроны деревьев.
Адина закрыла лицо руками, согнулась в кресле. Сидеть прямо стало невозможно — внутренности ее скрутило.
Она встала, и одеяло упало на пол. Шатаясь, Адина ступила на первую ступеньку лестницы. Одна рука держалась за перила, вторая опиралась на стену. На середине ноги подогнулись — она опустилась на колени, застонала.
Сверху послышались шаги.
— Барыня? — вскрикнула Мария.
Горничная схватила хозяйку за руку, но Адина одернула ее.
— Прочь, — шипела она. — Прочь!
Служанка не отпрянула. Только взяла ее за руку.
Адина дернулась — Мария удержала.
— Прочь. А то голос мой стихнет на твоих руках, — твердо произнесла Адина.
Горничная отпустила ее.
— Не бойся, девочка, не умру я сегодня. Я вообще не умру.
Адина поднялась на второй этаж, зашла в спальню. У кровати рухнула на пол и сдавленно прошипела. К горлу подступила тошнота.
Под кроватью находилась деревянная шкатулка, обвязанная красной ленточкой. Адина подняла ее на кровать. Сорвала ленту, открыла.
Внутри на подушке лежала склянка с мутной желтоватой жидкостью. На вид глазным соком. Не дешевым разбавленным, а прямо из двух глазных яблок. От выпивания такого виделись на цветные пятна, а целые картины — последние пять минут, которые видели эти глаза. Ева подарила его задолго до взрыва. Это была горючая жидкость, замаскированная под глазной сок.
«Достаточно искры», — вспомнилось.
Адина подняла склянку. На глаза попалось отражение в черном окне: над шкатулкой сгорблена женщина на коленях. Лицо вытянутое, белое; глаза, красные, широко раскрытые, безумные.
Адина взглянула на нее.
— Прости меня… Дани… Все пройдет быстро, обещаю.