Напиши ей рекомендательное письмо. У Ксении есть будущее, в отличие от нас.
Когда по особняку прошел слух о выборе Ксении для Возвращения, она хмыкнула, отмахнулась. После мытья полов в зале прачка вернулась в девичью, где начала готовится ко сну. Переоделась в ночную рубашку, распустила волосы, сложила одежды. Когда за ней пришли две служанки, она сказал: «ну хватит вам». Они же повели ее прочь из хозяйских помещений, вверх по лестнице, в комнаты Матери. Все хлопали ей, поздравляли. Даже Галина Анатольевна улыбалась так тепло, по-матерински.
В комнатах Матери служанки расспросили о еде: что любит, чего не ест, каким было вкуснейшее блюдо, какое она когда-либо ела.
— … Фаршированная овощами курица, — ответила прачка на последний вопрос.
Служанки ушли. Ксения осталась в одной ночной рубашке. Прочие вещие забрали. Скоро заберут и ее.
Ксения бродила по комнатам, состоящим из трех помещений, разделенных резными дверьми; первой была комната с зажженным камином, креслами, диваном, книжными шкафами, словом, это было место, где Мать отдыхала; в комнате стояли три двери: одна выходила в коридор женской части, две другие, находящиеся на противоположных стенах, в иные помещения; за правой лежал пустующий будуар — лишь туалетный столик с зеркалом там был — за левой спальня, ничем не отличимая от спальни Дочери: здесь и высокий комод с платьями, и застеленная двуспальная кровать, и прикроватная тумбочка столь же пустая, как будуар. Всюду горели свечи.
«Быть не может», — думала Ксения.
Она обходила комнаты не единожды. Когда заходила в будуар, садилась перед зеркалом, расчесывала волосы: от пара и грязи они завивались, кудрились, цеплялись. Морщась, Ксения дергала расческу. На ней оставались вырванные пряди. Прачка собирала их в комок на краю стола. Скоро комок вырос до кома. С новым заходом у нее сильнее дрожали руки, а колтунов будто становилось больше.
Служанки вернулись с тележкой. Докатили до столика в комнате отдыха, расставили блюда, графин с водой, бокал, столовые приборы, салфетки.
— Можно мне… вино? — неожиданно спросила Ксения.
— Как прикажете, — улыбнулась одна из служанок.
Принесли бутылку вина. Старого, какое полагалось почетным гостям и хозяевам.
— Желаете еще чего-с? — произнесла вторая.
— Нет. Спасибо. Можете идти.
— Если вам что-то понадобится, позвоните в колокольчик.
— Приятной трапезы, барыня.
Они укатили тележку в коридор. Закрыли за собой двери.
Поджав губы, Ксения посмотрела на парящую, усыпанную листьями зелени, покрытую золотой корочкой, блестящую жиром курицу. Ноги ее связаны, из чрева вываливались овощи в желтоватой кашице. Нож свободно резал плоть. Когда первый кусок отвалился от тела, комната наполнилась запахом жареных овощей.
Ксения положила его в рот. Прожевала, поваляла языков во рту, прожевала, толкнула влево, прожевала, толкнула вправо, прожевала, прожевала. Затем взяла салфетку и выплюнула в нее.
После трапезы служанки забрали почти целую курицу и наполовину пустую бутылку вина. В бокале осталось чуть-чуть алой жидкости, но его тоже унесли.
Ксению повели в омывальню, где ждала женщина с усыпанным веснушками лицом. Она облила Ксению теплой водой, намочила волосы. Когда Ксения потянулась к мочалке, служанка перехватила ее и принялась тереть кожу до красна. Она не просила поднять руку, убрать ногу, повернуться в сторону. Служанка сама двигала конечности Ксении, проговаривая, что собиралась сделать.
Закончив с купанием, Мария — так назвалась служанка — одела Ксению в халат и, придерживая за руку, вернула в комнаты Матери. Уложила в кровать. Дала стакан воды, после которого Ксения упала без сил. Мария положила ее голову на подушку, накрыла тело одеялом и пожелала тихой ночи.
Закрывая глаза, Ксении думалось:
«Сон… Лишь сон… Видение после розог… Завтра проснусь… в девичьей… в боли».
Спалось без снов.
Утром Мария разбудила ее и усадила на кресло. Служанки принесли тазик с горячей водой, белую мазь в тарелке и лезвие. Мария рассказывала о себе, о своем служении, пока работала бритвой. Когда приближенная Матери закончила, у Ксении чесалось все тело. Ее обтерли духами, от сильного приторного запаха которых закружилась голова. Голову вдавили в теплую синюю глину, чтобы отпечатать на ней лицо.
Потом был завтрак, обед, чтение — приближенная читала Ксении сборник стихов какого-то поэта.
Наступил вечер. Мария поставила нагую Ксению перед высоким зеркалом в спальне и наказала стоять без движения. Сама вытащила из комода черное платье Матери, взглянула на лицо и шею в отражении, мотнула головой. Положила платье на кровать, усадила девушку за туалетный столик. Шея, руки белели от пудры. Приближенная завязала темные волосы в пучок. И только затем одела Ксению в черное закрытое платье. Шея ее была на виду, из-за пудры она казалась слишком длинной и голой.
В дверь постучались. Мария выбежала из спальни, воротилась с подносом. На нем: черная маска, блюдце с горкой коричневой мази, склянка, которую заполняла темная вода. Ксения сглотнула.
— Эликсир Собирателя отзвуков, — объяснила Мария, поставив перед ней поднос.
— Знаю, — пискнула Ксения.
Приближенная Матери улыбнулась.
— Какая вы умница. — Она вынула пробку, поднесла склянку к губам девушки. — Пейте, пожалуйста.
Холодная вязкая, полная катышков жидкость полилась по горлу. В животе заурчало.
Мария намазала кисточкой коричневую мазь на обратную сторону маски и прислонила к лицу девушки. Оно заполнило собой все пустоты и углубления, губы плотно сжались. И казалось: то была не маска, но лицо. Черное, неподвижное. Только зрачки бегали, бились об границы.
— Вы прекрасны, барыня, — прошептала Мария, положив ладони ей на плечи. — Ученица Матери.
Горничная направила ее по коридору к главной лестнице. Там к ним присоединились два высоких тиша. Тени лежали на их лицах масками. Мария отступила, ушла в хвост процессии; лакеи запустили руки под локти ученицы; вместе с ними она спустилась в залу.
Здесь одетые в черные кружева столы выстраивались в ряды, здесь бокалы летали в руках домовых слуг по зале, здесь колонны смеялись эхом десятков голосов, здесь тени плясали в ногах и на стенах. Бряцала посуда. Домовые слуги в черных фраках и платьях расхаживали по зале, собирались в толпы, что-то обсуждали. Лица их выражали глубокую задумчивость, и в глазах блестел восторг.
Тиши подняли ученицу Матери на помост, где ждал длинный стол. Усадили посередине, а сами разместились по бокам. На левый край сел мужчина с чемоданчиком — приказчик Матери. На правый опустилась Мария.
Приказчик хлопнул в ладоши. Тишина. Слуги принялись выстраиваться в очередь перед постаментом: первыми встали старшие слуги, за ними остальные. Милы не было. На втором этаже, на балконе, ученица заметила Отца. В сером мундире на плечах, он опирался на трость, рядом с ним находился Михаил Николаевич и их камердинеры.
— Начинаем! — воскликнул приказчик Матери.
Дворецкий шагнул ближе, поклонился, сложил пальцы в знаке Семьи.
— Примите мои поздравления, — прохрипел он и откланялся.
Следующей была экономка. Потом ключница, потом старший лакей. По одному слуги подходили к постаменту и поздравляли. А девушка молча кивала.
Вдруг вспомнились первые уроки этикета, которые вела низкая седая женщина в толстых очках; она звала свою комнату спальней Дочери, кабинетом Старшего, улицей и прочими чужими именами и представала то Матерью, сидящей без движения на стуле, то Младшим, качающимся после похода в трактир, и за неповиновение била по рукам деревянной линейкой, но на последнем уроке, когда ученице исполнилось четырнадцать лет, эта старушка поздравила ее и пожелала не расстраивать хозяйку, встреча с которой состоялась неделю спустя: Дочь поприветствовала новую горничную по всем правилам, представила слугам и рассказала, чем живет, на второй день пребывания в усадьбе хозяйка позвала горничную в свой кабинет, где показала рукопись рассказа, и когда приближенная дочитала, потребовала высказать все, не утаивая, тогда девушка вышла из кабинета с красным лицом и в поту.
Всхлип.
Каждый день Дочь гуляла по шумным улицам — в особенности часто захаживала на Бурлящий рынок, где покупала специи и приправы на пробу, но не для себя, — после хозяйка уединялась в кабинете, где работала над рукописями, иногда звала личную горничную: скармливала ей купленное и спрашивала о вкусе. Всхлип. Ксения заморгала. Кухарка беспокоила хозяйку раз в год, на ее день рождения. Желая знать, какое блюдо предпочитала Дочь, и однажды хозяйка сдалась — назвала фаршированную курицу. Всхлип… Кухарка. Ни разу не готовила ее, даже не знала как, но упорствовала: вызнала у кого-то, как и с чем едят курицу, выписала горничной длинный список, отправила на рынок, причем, ранним утром. Хозяйка еще спала.
Слеза. Упала. В глазницу маски. Всхлип… Слеза. Побежала вниз по папье-маше.
Ксения сжала кулаки. Смяла края скатерти.
— Поздравляю вас, барыня. — Прачка сложила пальцы в знаке Семьи. Поклонилась. Вернулась в толпу.
Ксения осмотрела слуг в зале. Все улыбались. Все смотрели на нее.
«И этих людей вы желали спасти? — думала она. — Этим людям я желала помочь?»
Она хотела рассмеяться, но не смогла заставить себя. В животе забурлило. Отовсюду зазвучал шепот сотен голосов. Они молили, кричали, смеялись. Все как один голосили:
«Еды, еды, еды».
— Поднять! — заголосил приказчик.
Канаты. Сложенный черный занавес. Теперь она заметила их на помосте. Перед столом.
В разных концах залы два лакея потянули за канаты. Занавес поднялся. Отделил толпу от стола.
— Время пришло, барыня, — положила ей на плечо руку подошедшая Мария. — Это похоже на погружение в теплую ванну.
«Тебе-то откуда знать?»
Ксения не могла. Не сдвинуться. Не закричать. Она дрожала.
Тишь рядом. Встал и отклеил маску.
— Что же вы… — промурчала Мария. Лицо Ксении было мокрым. — Позвольте вам помочь.
Два мужчины положили ее ладони на стол. Придавили.
Мария поднесла ко рту Ксении открытую склянку с водой грязного цвета.
— Прошу-с.
Когда жидкость коснулась языка, Ксения проглотила все содержимое. Тело само.
— Умница, барыня.
Губы потрескались. Ксения облизала их. Содрала кожу.
Тиши отпустили руки Ксении.
— Вина, — сказал один второму. Тот побежал.
Вернулся. Поставил бокал перед Ксенией. Налил вино.
В ее животе закололо, закрутило, зажевало. Она. Скривилась. Подбородок ударился об стол. Ксения. Открыла рот. Воздуха… Воздуха… Воздуха не хватало.
Приказчик сел справа. Взглянул на бокал.
— Ее сиятельство не любит вино. Быстро воды!
Убрали бокал вина. Поставили уже пустой. На стенках были красные водянистые пятна. Наклонили графин.
Остатки вина смешивались с водой. Жидкость краснела, розовела, очищалась.
Ксения зажмурилась.
«Сейчас бы… папироску…»
Адина открыла глаза. Увидев занавес, приказчика и личную горничную, она вздохнула, закрыла лицо чужими руками, облокотилась на стол.
— Ваше сиятельство, — хрипел приказчик сбоку, — прошу.
Адина покосилась на него. Тот раскладывал на столе ручные вещи служанок, готовился к проверке; поодаль лежал ее желтый платок.
Она посмотрела вверх. С балкона за ней наблюдали двое. Муж и семейный врач. Давид улыбался.
Цокнула.
— Не утруждайся, — сказала приказчику. — Брошь-бабочка, набор мелков, ключ.
Выхватила платок, поднялась из-за стола, спрыгнула с помоста. Адина поспешила вверх по лестнице. Ее сопровождал многоголосый крик:
— Мать! Мать! Мать!