Несмотря на мои чувства, я хочу видеть в тебе человека, которому не все равно на нашу семью.
В своих покоях, в гостиной Аарон сидел на левой половине дивана, как привык. Правую оставлял свободной — для трости. Когда он раздумывал над чем-то, брал ее, опирался, укладывал подбородок на навершие. После этой позы спина болела и едва разгибалась, но так легче думалось. Сейчас хотелось обдумать слова Михаила Николаевича, смерть Евы.
Рука сама потянулась за тростью, но ее на диване не оказалось. Аарон вскочил. Огляделся. Ни у камина, ни у двух кресел, ни за диваном. Трости не было. В спальне — тоже. Вернувшись на диван, он цокнул:
«Вот о какой проверке упоминала Мила».
Из коридора за дверями загрохотала посуда. Горничная толкала перед собой тележку с двумя тарелками, графином и кружкой. Посуда стояла впритык. При движении кружка билась об графин, тарелки друг об друга, графин об тарелки. Среди бессвязных звуков скрипели колеса. Аарон нахмурился, но ничего не сказал.
В его усадьбе — небольшой, с тонкими стенами — если говорили на первом этаже, разговор слышался на чердаке. Слуги знали, что хозяин любил тишину, и ступали по серединам половиц, чтобы не скрипели. Когда разносили еду, на поднос клали свернутую ткань между посудой.
Аарон не удивился тому, что Мила забыла об этом. Без трости, без проверки, без памяти. Какой же он Золов? Самозванец. На месте горничной Аарон бы вел себя так же. Если не хуже.
Мила расставляла перед ним тарелки с нарезанным хлебом и со сливочным маслом. Он придумывал, как бы истязал себя, будь он прислугой. Самой изящной пыткой признал отравление свинцом: каждый день подмешивал бы стружку в еду и напитки, чтобы хозяин слег, стал зависим от него. Мила налила из графина воды. Аарон приподнял кружку, всмотрелся. Свинца не нашел.
Закончив, горничная шагнула в угол гостиной, развернулась к Аарону. Он посмотрел на нее и подумал, чего она ждала. До нее переоделся в серый халат, так что дело не во фраке. Потом заметил нож рядом с тарелками. Зубцы на лезвии казались острыми. Он понял.
«Думает, я как мать. Не удивительно».
— Разрешаю вам откланяться, — произнес Аарон. — Не волнуйтесь, умерщвлять себя не намерен. А если умру, — кивнул на погасший камин, — не сгорю. Этим же вечером будет мое Возвращение.
— … Михаил Николаич наказал присмотреть-с.
— Оставьте это тишам за дверями. Они там?
Мила закивала. Продолжил:
— Вам следует позавтракать, а то вы белы, как снег. Ведь с моей смерти не ели. Словом, сколько мы здесь?
— Прибыли шестнадцатого вроде к полудню.
— Значит, почти сутки. Мы сразу из усадьбы Евы?
— Из усадьбы-с.
— Понятно. Я спрошу вас позже, а теперь идите.
Горничная поклонилась и ушла.
Он отрезал кусок масла, намазал на хлеб. Думал съесть, но отложил — пропал аппетит. Ему вспомнилась мать.
Она заболела годы назад, но Аарон хорошо помнил тот день. Случилось это после Возвращения; хотя Адина Золова вела себя как прежде, она совсем не помнила, кем была. Отец ходил с ней всюду, пересказывал ее жизнь. И она вспомнила. Был полдень, когда Адина вышла на прогулку вместе с горничной; обе спрятались от летнего солнца в беседке, и мать заказала воды.
— Она… Она сказала, что хочет пить, — вспоминала потом горничная.
Когда та вернулась с графином и двумя кружками, Адина кричала и «пыталась снять с себя кожу». Мать увидела горничную и надавила себе на глаза. Подоспевшие лакеи связали ее. Заперли в спальне. Вечером Адина обмякла, замолчала. С тех пор она жила в губернии, в своем доме под присмотром слуг.
Аарон хмыкнул:
«Вздор. Как Михаил Николаевич мог подумать, что я сойду с ума?»
В животе заурчало, позади зашептали на неизвестном языке. Он намазал два куска хлеба — достаточно, чтобы утолить иной голод, — обернул нож в салфетки, отложил на край стола.
«Вздор же».
Аарон пережевывал кусок дважды, проглатывал, запивал водой. Еда была пресной, сухой, будто сделанной из пластилина. Слуги называли это «золовским вкусом». Закончив, Аарон закрыл глаза. В темноте растеклись два пятна: зеленое и красное, задвигались друг на друга, пересеклись, не смешиваясь, а выталкивая другого, очертились красными фигурами людей на зелени. Исчезли. Шепот прекратился.
Золовы не чувствовали вкуса еды; всякая трапеза становилась пыткой, мозг связывал ощущения на языке со знакомыми вещами: мокрой тряпкой, ватой, резиной. После виделись образы — отзвуки, хранящиеся в глазном соке, которым кухарки поливали еду. Откуда брали глазной сок, из чьих глаз готовили, Аарон не думал. Не хотел.
Из-за «золовского вкуса» он недоедал. К шестидесяти годам у него выпадали зубы и волосы, мышцы высыхали. К семидесяти он уменьшался вдвое и начинал выглядеть, как низкая старуха, которая на костях носила кожу как одежду. Аарон закатил рукав халата и взглянул на предплечье. Полное сил, здоровое. До Возвращения у него был ученик Александр. В усадьбе он выполнял работу, какую не могла выполнить Мила: поднимал ящики, чинил провалившиеся половицы, переносил хозяина между комнатами, когда у того не хватало сил.
«Скоро и эти мышцы уйдут», — подумал Аарон.
Горничная вернулась, чтобы забрать посуду. Когда убирала тарелки и заметила недоеденный хлеб, улыбнулась. Аарон же хмыкнул.
«Поняла, что я бы не отравился, даже если бы она подсыпала яду».
Он махнул:
— Зовите приказчика. А лучше скажите, чтобы сразу отдал мою трость.
— Слушаюсь-с.
Владимир Алексеевич был мужчиной с седыми волосами, с очками-пенсне на носу. Он улыбался, смотрел на все полуприкрытыми глазами и казался человеком, готовым выполнить любую просьбу. В руках Владимира были чемодан и трость Аарона.
— Такс, пожаловал с проверочкой. Испытаницем, если позволите, — проговорил приказчик.
Затем опустил чемодан на столик и начал доставать свертки. Их было пять; в каждом пять ручных вещей. Из двадцати пяти предметов три принадлежали Аарону, прочими владели слуги. После Возвращения приказчики испытывали хозяев; обычай жил с первого Возвращения и был развлечением для слуг. Мигом, когда дворовые гадали: вспомнит или не вспомнит?
— Нет нужды в проверке, — махнул Аарон рукой. Владимир остановился. Прищурился. — Склянка, щипцы, исписанный лист. Теперь вы вернете мне трость.
Приказчик зачем-то мотнул головой и развернул свертки.
— Прошу-с, — закончив, он отступил. — Любите же вы шутки, барин. Теперь приступайте.
У Аарона упало сердце. Перед ним лежали: курительная трубка, медальон, пуля, платок, увеличительная линза, молоточек для простукивания коленок, резная фигурка человека, перо, пустая чернильница, осколок чашки или блюдца, фаланга пальца, ржавый ключ, звено цепи, расческа, круглая ручка двери, зеленый камень, шпилька, каблук, спица, ножницы, баночка успокоительного, ложка, скальпель, линейка.
Названных вещей не было. Остальные выглядели одинаково, ни одна не узнавалась.
— Полно вам. Убирайте. Понятно, что я это я, — сказал он.
— Формальность да и только, — согласился приказчик, но не сдвинулся.
— Здесь нет дворни. Убирайте. Скажите прислуге, что барин без труда прошел испытание. Пускай порадуются за меня. И верните уже мою трость.
— Барин, молю, не злитесь на вашего слугу. Обычай есть обычай.
— Чушь. Нет ни зрителей, ни тишей, ни других Золовых. Так ради кого этот фарс?
— Это моя обязанность, барин. Так было до меня, так будет после. — Владимир сложил пальцы в знаке Семьи: домиком, но с обособленными средними. Жест повторял места Золовых за столом на ужине. Отец в середине. Аарон и младший брат справа, указательный и большой пальцы. Мать и сестра слева. — Все ради Семьи.
— Я правильно вас понял: вы не намерены возвратить мне МОЮ трость?
— Намереньице есть, барин. Но обряд соблюсти надобно. Я не достоин вашего гнева-с. Скажу по правде, сам в непонятных чувствах. Не знаю, как и поступить. Вот и делаю, как надобно.
— Вам надобно приказы мои выполнять. Я приказываю: отдайте трость.
Владимир отвел руки и трость за спину. Аарон почувствовал, как краснеет.
— Барин, молю, — говорил приказчик, — хотя бы попыточку. Если… Если вы ошибетесь, так скажем, что не было никакой проверки. Мы приятно поговорили, и вы отослали меня. Пройдете, как полегчает. Тогда отдам.
Аарон сжал челюсти. Он ходил с тростью всюду; не из щегольства, как поступали молодые люди, чтобы впечатлить дам и друзей по клубу. Менялись тела, менялись слуги. Трость оставалась. Ее подарил отец.
— Вы отдадите сегодня, — прошипел Аарон и взглянул на вещи на столе.
Поднял руку над курительной трубкой, проследил за глазами Владимира, но тот смотрел на все предметы. Цокнул.
Вообразил себя с трубкой: он сидел в кресле, протягивал Миле трубку, приказывал набить табаком. Закурил и выдохнул облако дыма. Воображал с остальными, раздумывал, что бы делал, как применял. Запутался. Представил других Золовых. Представил Милу. Владимира. Михаила Николаевича — ему бы подошли докторские инструменты. Аарону тоже, но таких вещей было больше трех. Потом нарисовал в уме комнатку, разложил на полки. На столе. В шкаф, в комод. Часть выбросил. Ничего. Ничего не подходило.
«В Пламя!» — прокричал в мыслях и выбрал те, что приглянулись: молоточек, успокоительное, фигурку.
Владимир захлопал:
— Прекрасно, барин, прекрасно. Пожалуйста, прошу-с. — Протянул трость. Аарон выдохнул, прижал ее к себе и сгорбился. Приказчик убрал вещи в чемодан. — Разрешеньце на откланятся?
— … Да. Да. Идите.
Владимир ушел.
Некоторое время Аарон смотрел перед собой не видя. Затем, обняв трость, он выдохнул весь воздух.
«Моя… Моя!»
Поднялся, оперся на трость. Побрел по гостиной, по углам, обошел спальню. Снова в гостиную, вокруг дивана и кресла. Заходил вдоль стен. Смеялся, хохотал, улыбался так, что болел рот.
Устав, Аарон опустился на диван. Всмотрелся в старую резную трость, покрытую трещинами, темными пятнами; прощупал неровности; понюхал лак, который давно потерял запах. На ней застыл танец белого и черного, цвета то сражались, то текли вместе в причудливом узоре. Смотря на черный цвет, Аарон вспомнил слова Михаил Николаевича:
«Отец захочет знать».
— Самому бы узнать… Как же Ева умерла окончательно?
Взглянул на белый цвет. Сестра многое понимала по-своему; для нее в знаке Семьи срединным был Аарон. Ева говорила о нем:
«Когда пламя слабеет, ты бросаешь бревна. Когда разгорается, тушишь. Ты — мерзость, худший из людей!»
Усмехнулся.
— Какой же я срединный? Теперь я разве что могу наблюдать, как разгорается огонь.
Аарон нахмурился:
«В Пламя! Я обязан вспомнить все. Обязан стать собой. Раз уж я умер в доме сестры, начну с нее».