Отныне перед тобой стоит выбор: или позволить отцу сделать вас заложниками, или умереть семьей. Я знаю, что сейчас ты выругался на меня. Все хорошо. Смирись и обдумай это.
На холме стоит дом. Одноэтажный, с одноглазым чердаком, с треугольной крышей, протекающей в дождь, с деревянными стенами, поскрипывающими в ночи, будто в них кто-то ползет.
В доме живет семья: мать с тремя детьми. Пятый год идет война. Отец на ней. Семья живет изо дня в день, ожидая его. Мать пишет письма, старший готовится поступать в столичную гимназию, младший играет с сестрой во дворе. Изо дня в день дыхание матери тяжелеет. Язык покрывается язвами и чернеет. Дети дышат с ней одним воздухом; вскоре языки чернеют у них. Через неделю эту болезнь назовут чумой Гнилых языков. Ее разносят вороны, перелетая из деревни в деревню. Люди умирают.
У дочери немеют ноги, ее кожа блестит от пота. Мать не выходит из дома — присматривает за своей девочкой. Старший уже не готовится к отъезду, младший больше не играет. В деревянном доме в углах собирается пыль.
— Принеси воды, — просит мать. — У Евы пересохли губы.
Старший кивает. Опирается на двухцветную трость, как старик. Дышится тяжело.
Он выходит на улицу, огибает дом. Там колодец. Что-то сдавливает грудь. Сдавливает легкие. Старший опускается на колени.
Отец говорил, что пока его нет, Аарон остается за старшего. Главным мужчиной в семье.
Аарон сдавливает челюсти, через силу, опираясь на трость, поднимается. Воды. У Евы пересохли губы. Дышится тяжело. Что-то ломается в груди. Он за старшего. Дышать. Надо дышать. Надо воды.
Аарон открыл глаза. Над ним нависал темно-бордовый потолок. В его усадьбе потолок был серым.
«Зольное», — понял он и резко поднялся.
Огляделся. Искал двухцветную трость. Она опиралась на прикроватную тумбочку.
Схватил, притянул к себе, обнял.
«Моя… Моя…»
Когда он успокоился, попытался вспомнить, как оказался в Зольном. Раз трость была у него, значит, он не умирал и Возвращение не провели. Последнее, что Аарон помнил, как он и ректор Государственного института естественных наук разговаривали о стипендии и об ответных услугах студентов. Потом они попрощались, Аарон вернулся в усадьбу, где уснул и попал в старый дом. В день, когда умер настоящий Аарон.
Он дернул ручку, чтобы позвать горничную. Мила явилась быстро и была бледнее, чем в день последнего возвращения. Ее лицо напоминало череп, обтянутый кожей.
— Какой сегодня день? — первое, что спросил Аарон.
— 27 сентября-с. Утро.
«Что сказал отец?» — подумывал спросить, но остановил себя. Вместо этого сказал:
— Позовите Михаила Николаевича.
Семейный врач осмотрел его, как в день Возвращения. Задал те же вопросы, проверил память. Дыры и спутанность никуда не делись. Когда Михаил Николаевич собирался уходить, в покои забежала Мила.
— Вас желает видеть Отец, барин. В его кабинете.
Аарон сжал навершие трости, медленно выдохнул.
В кабинете, который соседствовал с мастерской, где отец и Михаил Николаевич разделывали тела, готовили из них эликсиры, пахло формалином. Давид сидел за резным столом из темного дерева. На отце был домашний оранжевый халат, расшитый золотыми узорами в виде языков пламени. Его выцветший мундир висел на спинке кресла.
Аарон шагнул к стулу напротив, чтобы сесть, но отец стукнул тростью. И поднялся. Встал перед сыном, сжал его плечо.
— Как ты себя чувствуешь? — улыбнулся он.
— Хорошо, — соврал Аарон. У него болела голова.
— Прекрасно. Вспомнил?
Он мотнул головой. Давид похлопал по плечу:
— Ничего. Главное, что ты жив.
«Почему отец улыбается?» — не понимал Аарон.
— … Отец. Могу я спросить?
— Спрашивай.
— Твое решение о… — Он едва не сказал «заточении». — О собрании семьи. Ты исполнил его?
— Об этом я хотел тебя спросить. — Давид кивнул на стол. — Присаживайся и расскажи, что ты узнал или вспомнил.
Оба сели. Аарон заговорил о взрывчатке в глазном соке, о студенте-химике, которому Ева платила за «ответную услугу», о разговоре с ректором. Замолчал. Взглянул на отца. Тот посматривал на свернутый листок бумаги, прижатый к столу стопкой книг.
— Эта лазейка возможна с помощью приближенных, — заключил Давид. Потом хмыкнул. — Все-таки свобода испортила их. Свобода и россказни Евы.
— Отец! — воскликнул Аарон. Он знал, что отец собирался сказать дальше. — Может, виноваты не слуги, а кто-то со стороны. Взрывчатку могли подложить в Мертвом перекрестке.
— Или приближенные, — не отступал Давид.
— Николай рассказал тебе о замке? Что его пытались вскрыть?
— Рассказал.
— Что это, если не доказательство участия третьей стороны?
О визитке Аарон умолчал.
— Это могли быть мародеры. Бедняки узнали о взрыве и решили поискать мертвечины, чтобы продать.
— Это не мародеры. Отец, ящики с едой были закрыты.
— Ты этого не знаешь, — заметил Давид.
— Это не мародеры. Я знаю. Ева бы не доверилась слугам. Твоим слугам.
Отец посмотрел ему в глаза, и Аарон отвел взгляд.
— Твое решение…
— Если в смерти Евы не виноваты слуги, а некая третья сторона. Тогда нет смысла возвращать вас в имение. Живите в губернии дальше. — Аарон выдохнул. Давид добавил: — Ты молодец, мой мальчик. Благодаря тебе Даниэль остался жив и невредим.
— … Что?
— Адина пыталась убить его. Взрывчаткой, которую ей подарила Ева. Николай предупредил других тишей, и Даниэля спасли.
— Где сейчас мама?
— Здесь. Она… Вчера прошло ее Возвращение. Адина у себя в покоях. Отдыхает.
— Что с ней теперь будет? Она…
— Она не вернется в свой дом в губернии. Отныне Адина будет жить в Зольном, под присмотром тишей и слуг.
— А я?
— Миша понаблюдает за тобой неделю. Если не будет приступов, сможешь уехать к себе. Еще вопросы?
— Нет. Вопросов нет…
Аарон встал и подошел к двери. Давид окликнул его:
— Мальчик мой, я устал от заговоров и лжи. Мне надоело играть в эти игры. Пообещай мне, что все закончилось. Что все станет как прежде.
— … Все закончилось, — выдавил Аарон. — Обещаю.
— Тихого дня, — пожелал отец на прощание и улыбнулся искренней отцовской улыбкой.
В своих покоях, в гостиной Аарон чувствовал себя уставшим. Все закончилось. Семья останется семьей. Но почему-то он не радовался.
Сидя на диване, он закрыл глаза. Представил, как выходит из повозки. Как идет через ворота, минует трех слуг, заходит в дом сестры. Поднимается по лестнице. В будуаре они спорят о чем-то.
— Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе, — говорит Ева, и видение заканчивается. Черно. Ничего не видно.
«Пламя! — в мыслях кричал Аарон. — Пламя! Пламя!»
Он подошел к окну, выглянул на желтеющий сад.
— Мне нужно вернуться, чтобы вспомнить. Ждать неделю? А если будет приступ? Меня запрут, как мать!
Прошли завтрак, обед, ужин. Аарон посматривал в окно, думал о сменной одежде, о склянках глазного сока, чтобы голод не застал его в пути. Думал о дороге, о поездке, которая длилась день, а пешком?
«Если сбегу, отец ведь узнает… Что он скажет? Как поступит? В Пламя это все… — разговаривал с собой в мыслях, но потом возражал: — Я обязан вспомнить. Ради семьи. Но если я сбегу… Мне нужно вспомнить!»
— Барин? — обратилась к нему Мила, когда почернели окна.
Он сидел на диване в гостиной. Она стояла перед дверьми.
— Вам что-то нужно? — спросил Аарон.
— Вы думаете о побеге?
Чуть не подавился слюной. Выдохнул и посмотрел на горничную.
— О чем я думаю, не ваше дело.
«Она скажет отцу».
Мила помяла края передника.
— Сегодня, совсем скоро в губернию уезжает повозка. За едой.
— Вздор. Кто же попросит возницу подвезти его? В Зольном-то? Лишь глупец подумает, что его не сдадут.
— Вы правы, барин. А если возница встретит человека по пути? Будь я им, помогла бы незнакомцу, что так далеко забрел в эти края.
Аарон задумался.
«Ее послал отец? Проверяет меня? Но зачем? Я всегда помогал ему».
Он хмуро покосился на двери за спиной горничной. В коридоре стояли тиши. Охраняли его покой и следили. Слышали ли они?
— Будь я им, — продолжала Мила, смотря в сторону, — и заметь человека в кожанке и грязных сапогах, подвезла бы.
— Я услышал вас, — остановил ее Аарон. — Думаю, кухарки забыли добавить в мой ужин сока. Принесите две… три склянки. Голод снедает меня.
Уголки рта горничной дернулись.
— Слушаюсь-с.
Она вернулась с сумкой, в которой лежали пять склянок и чей-то кошелек с деньгами — горничная уверила, что он принадлежал подруге, но теперь он ей больше не нужен. Аарон переоделся в кожанку и сапоги. Трость надо было оставить, но он прижал ее к телу под кожанкой. Чтобы она не упала, приходилось поправлять рукой. Со стороны он выглядел горбатым уродцем, который скрючен и все время наклонялся в бок.
Распахнув окно, он обернулся. Мила ежилась от вечернего осеннего холода.
— Зачем вы помогли мне?
— Я — приближенная, барин. Ваша приближенная. Я скажу, что вы попросили не беспокоить вас. Если вас раскроют… то последние дни своей жизни я буду рассказывать истории. О вас, о губернии, о другой жизни. Если моей жизни суждено закончится так скоро… пусть хоть мои истории переживут меня. И будут раздаваться отзвуками в голосах других.
Аарон слабо улыбнулся.
— Прошу прощения за грубость. Если таковая была в прошлом.
Горничная улыбнулась в ответ.
— Все мы люди, барин.
Он зацепился пальцами за оконную раму, свесился со второго этажа, отпустил. Приземлившись, отряхнулся и побежал прочь.