На Прощании будет тяжело. Я пишу эти строки и плачу. Мне тяжело представить, каким оно будет. Да и не хочу.
Бывало, Ева Золова выпадала из яви. Застревала между миром и воображением, как она это называла. Взор перекрывали мнимые картины, в ушах слышались голоса вымышленных героев — сама она двигала губами, вторя им.
Ксения застала хозяйку между миром и воображением. Дочь, одетая в ванильного цвета халат, с каштановыми, тронутыми сединой волосами, сидела за столом в своем кабинете. Без движения. Глаза смотрели перед собой, губы дрожали.
Горничная прикрыла дверь настолько, чтобы не заскрипела, прошла к столу, поставила кружку. Хозяйка не любила, когда ее отвлекали. Ксения прижалась спиной к книжному шкафу, вне взгляда Дочери. Ни прямого, ни бокового. Она повернулась к окнам за спиной хозяйки. Через полупрозрачные шторы проходил и рассеивался по кабинету свет утреннего солнца. Пахло бумагой и чернилами. Как всегда.
Дочь облизала пересохшие губы, в глазах блеснул разум. Горничная шагнула к столу и поклонилась.
— Пожалуйте-с.
— Благодарю, — произнесла хозяйка.
Она взяла фарфоровую кружку двумя руками, глубоко вдохнула. Дочь подолгу наслаждалась запахами еды и чая, трапезы же проходили быстро.
Ксения покосилась на письмо, что лежало перед хозяйкой. Прочла обращение:
«Глубоко-глубоко-глубокоуважаемый Сергей Викторович».
Так звали врача, который был нынешним учеником Михаила Николаевича и занимался здоровьем слуг в Зольном.
— Думаешь, мои попытки тщетны? — спросила Дочь.
Горничная потупила взгляд и ощутила, как зарделись щеки.
— Не совсем, барышня. Что вы отправите на этот раз?
— Конспекты лекций профессора с врачебного факультета ГИЕН. Склянки с лекарствами и приписками «что от чего». Думаешь, внемлет?
— Вам было бы приятно, если бы вам указывали, как писать?
— Я бы послала советчика в Шепчущие земли.
Ксения улыбнулась.
— Все же, надеюсь, он хотя бы оставит лекарства, — сказала Дочь. — Нынешние студенты такие трусливые и жадные. Я потратила поступления с журналов за пять месяцев, чтобы получить эти склянки. Даже конспекты выпускников чего-то стоят… — Она закатила глаза. — В кошмарное время живем. Скоро придется платить за каждый прожитый день.
«Хозяйке опять снились кошмары. После них она взволнованная и мрачная», — подумала Ксения.
— Барышня, не желаете погулять?
Ева взглянула в окна.
— Там хорошая погода. — Вздохнула. — Возможно. Я желаю другого.
Горничная прислушалась.
— Желаю, чтобы ты проснулась. Проснись. Проснись.
Прачка открыла глаза.
Над ней нависала женщина с подсвечником в руке и шептала: «проснись, проснись, проснись». Когда заметила, что Ксения уже не спала, перешла к лежащей рядом соседке.
Продрав глаза, прачка накрылась тканью, переоделась из ночной рубашки в белое платье. Сверху накинула белый передник, обвязала волосы белым платком. Обувь разрешалась любая. Ксения обулась в темно-коричневые ботинки. Закончив, она отыскала спящую служанку, над которой никто не стоял, подошла к ней и зашептала. Вскоре проснулась вся девичья.
Дворовые собирались за Домом Пепла — зданием с высокой металлической трубой, из которой иногда валил грустный черный дым. Ночью был дождь. После него небо очистилось; вдоль горизонта разливался оранжевый свет. Дышалось тяжело. От холода и сырости в груди и носу скапливалась слизь — слуги часто убегали куда-то, чтобы сплюнуть.
Ксения покашливала, прикрывая рот кулаком. Стояла сбоку от толпы белых костюмов и платьев, посматривала на мощеную дорогу, что тянулась от родового поместья Золовых до грязевой тропы, которая вела в соседнюю губернию.
Раз в неделю, под вечер, из Зольного по ней ехали две возницы; возвращались через день с овощами, фруктами, мясом, глазным соком. В последний раз выезжали семь дней назад и собирались выехать этим вечером.
«Сегодня. Точно сегодня, — думала Ксения. — Как стемнеет. Пока конюхи готовят лошадей. Пройду какое-то время по дорожке, а там подберут. Прикинусь деревенской».
Она метнула взгляд на площадь Повторяющих, куда смотрели дворовые. Ее покрывали каменные плиты, с прибитыми грязными металлическими табличками с фамилиями; над каждой стояла башня, что собиралась из приплюснутых камней с дырами — по камню на человека. Когда дул сильный ветер, камни пели голосами умерших, и площадь дрожала от бессвязной мелодии.
Среди плит выделялась одна со свежей блестящей табличкой. Без башни. Рядом стояли Отец, Мать и хранитель веры. Все в белом.
Прощание начиналось в Доме Пепла, где сжигали тело, где огонь освещал голосу путь до Молчания; затем прах и кости относили в Дом Огня, к Искре; после выходили на площадь Повторяющих. Дочь сожгли три дня назад. Прощание с ней началось на площади.
Ксения шмыгнула носом.
— Как вы? — прошептала Мила.
— А как вы думаете? — ответила Ксения шепотом. В день Прощания нельзя было повышать голос. — Если проживу достаточно долго, стану мамой-прачкой. Вероятно, выйду замуж за какого-нибудь фермера, и у нас будет много детей. А после мое тело сожгут и поставят повторяющий камень на площади.
— Похожее ждет всех нас. Да и выйти за фермера, не так уж плохо. Мой муж садовник, помните?
— Помню. Вы приближенная, я уже нет.
На площади появился Старший в белом сюртуке, со своей двухцветной тростью. Ксения думала, что он не отпускал ее даже во сне. Аарон встал далеко позади родителей.
— Как вы стали приближенной? — вопрошала Мила.
— Зачем спрашиваете?
— А нужна причина?
Прачка вздохнула.
— Я родилась приближенной. Мой отец был учеником Старшего, поэтому меня с детства готовили. Учили этикету, грамоте, арифметике. Вы знали, что в поместье есть комнаты для воспитанников?
— Нет. Где?
— На втором этаже, в женской половине. Я жила там до четырнадцати. Каждое утро ко мне приходила гувернантка по имени Авдотья Викторовна. Худая, как ветка, высокая, как дерево. У нее была привычка: заканчивать предложение словами «так сказать-с».
— Врете, — хохотнула Мила.
— Правда-правда. Вы ошиблись, так сказать-с. Кушайте с закрытым ртом, так сказать-с. Если я делала, что-то не так, она била меня палкой и шикала. На мой четырнадцатый день рождения, когда уже приготовили лошадей для отправки в губернию к Дочери, Авдотья Викторовна подарила мне красную ленточку. Сказала: «приближенные должны походить на своих хозяев, так сказать-с».
— Что вы с ней сделали?
Ксения поджала губы.
— Она сгорела четыре дня назад.
— Извините. Я не хотела…
— Ничего. Я хранила ее в шкатулке, в которой ее подарила Авдотья Викторовна.
— Вы встречались с ней? Ну, после приезда.
— Встречалась. — Прачка улыбнулась, взглянула на площадь. — … Встречалась. А вы?
Мила заморгала.
— А я?
— Как вы стали приближенной Старшего?
— Ой, а я. — Она махнула. — Моя история не ровня вашей. Изначально я должна была стать служанкой в поместье. Но затем приближенная Старшего умерла. Сердце не выдержало. Главная горничная посоветовала меня на ее место. Скажите, а как звали вашего отца?
— Владимир. Владимир Кузнецов. Его тело сгорело вместе с Дочерью.
Хранитель веры заговорил. Дворовые замолчали, выпрямились.
Ксения смотрела на табличку, куда вот-вот поставят повторяющий камень хозяйки. Глаза обожгли слезы, она заморгала. Изо рта выпал стон. Прачка прикрыла губы ладонью и всхлипнула. Она думала, что простилась с хозяйкой, что щелочь, пар и жесткая щетка вычистили из нее всю скорбь.
Вот дом хозяйки, целый, красивый. Вот лицо — задумчивое, хмурое, но теплое и родное, с родинкой под левым глазом, с серыми зрачками, которые смотрели оценивающе.
Ксения выпала из яви, застряла между миром и воображением. Взор перекрыл тайник, где лежал мешок с грязным сменным платьем и кошельком с монетами от хозяйки. Если извозчики увидят, что она в белом, поймут, откуда сбежала, и вернут в Зольное.
«Сегодня. Точно сегодня».
Вспомнился сегодняшний сон. Как хозяйка писала письмо для местного врача, как отправляла ему лекарства и конспекты. Сам собой возникал вопрос, какой Ксения задавала перед семейным портретом, в Молебной:
«Как бы поступила хозяйка?»
Вспомнилась избушка, где прачки стирали белье щелочью, а не мылом. Вспомнилась общая девичья, где служанки спали на полу и сундуках. Грязное ведро. Жалобы Дочери на глупого местного врача.
Ксения сжала кулаки, а хранитель веры говорил и говорил.
Вдруг Старший отвернулся от него. Подошел к Миле. Она наклонилась к нему, закивала, нахмурилась; прачка услышала неразборчивый шепот. Потом Старший, опираясь на трость, ушел с площади. В родовое поместье, как догадалась Ксения.
Она посмотрела на Милу. Та мяла края передника, глядела перед собой.
— Что-то случилось? — спросила прачка.
— Надеюсь, что нет.
Прощание кончилось к полудню, повторяющий камень Дочери поставили на табличку с фамилией «Золовы». Дворовые возвращались в поместье; Мила поспешила.
С заходом солнца Зольное стихло — вечером, после Прощания воспрещалось говорить, чтобы не сбить голос умершего с пути к Молчанию. Ксения стояла между Домом Огня и Домом Пепла. Поглядывала на грязевую тропинку, крутила в пальцах папиросу. У нее осталось две. Завтра в губернии купит еще.
Она зажгла папиросу зажигалкой — подарок Дочери на пятнадцатый день рождения Ксении. Затянулась. По спине пробежал холодок. Выдохнула облако дыма.
«Думаешь, мои попытки тщетны?» — заговорила в ее мыслях хозяйка.
«Может, тщетны, барышня, — думала Ксения. — Тщетны».
Прачка закрыла глаза, вообразила завтрашний день и увидела не улицу, по которой проезжали брички и тарантасы, не доходные дома, где на первых этажах продавали все от лекарств до пирожков, не людей, идущих по своим делам — а Зольное. Увидела девичью, избушку, прачек. Молодых, круглолицых девушек, которые стирали одежду щелочью и мочились на пятна.
«Как бы поступила хозяйка? — вернулась Ксения к вопросу. Она знала ответ: — Точно бы не сдалась».
«Думаешь, мои попытки тщетны?» — вновь спросила воображаемая Ева Золова.
«Возможно. А, может, и нет…»
Докурив папиросу, Ксения достала вторую. Покрутили в пальцах, поглядела на грязевую тропинку вдали.
«Не сегодня, так через неделю. Не через неделю, так через две».
Папироса упала на землю.
«Думаешь, мои попытки тщетны?»
«Не тщетны, барышня! Совсем не тщетны! — Прачка улыбнулась, придавила папиросу ботинком и втоптала. — Я, конечно, не Вы, но тоже кое-что могу».