"Все... хорошо..." Селестия тихо вздохнула и мягко положила ладонь на плечо Селены, пытаясь утешить подругу. К этому моменту Святая окончательно сломалась.
Дрожащей рукой она закрывала рот, пока ее тело сотрясала неудержимая дрожь. Слезы безостановочно катились по щекам, как бы она ни пыталась их унять. Дыхание сбилось, сквозь сомкнутые пальцы прорывались тихие сдавленные всхлипы. Ее плечи вздрагивали все сильнее с каждой секундой: она достигла предела, и все чувства, что копились внутри годами, хлынули наружу безудержным потоком.
Если быть честными, из всех участников той давней трагедии... больнее всего пришлось именно Селене. В конце концов, она желала лишь простого и наивного счастья: чтобы он полюбил ее, и чтобы она могла любить его в ответ. Да, она пошла по кривой дорожке. Да, оступилась и разрушила все до основания, и знала об этом лучше кого бы то ни было. Но в ее помыслах никогда не было злого умысла. Она не желала ему мучений, не хотела ломать его жизнь. Просто где-то между страхом, слабостью и эгоизмом все покатилось в бездну.
Остальные хотя бы могли спрятаться за удобными оправданиями. Могли уверять себя, что не ведали правды. Могли твердить, будто поступили так лишь по неведению, просто поверив чужим речам. Но Селена... У Селены не было ничего. Ни единого оправдания. Ни единого повода. Никого, кого можно было бы винить, кроме себя самой.
Ведь это совершила она, и она всегда прекрасно знала, где истина, а где ложь.
Она знала, что смалодушничала и промолчала. Знала, что выпадали сотни шансов заговорить, вмешаться, остановить кошмар до того, как станет слишком поздно. Но всякий раз ее сковывал леденящий страх. Страх последствий. Страх потерять все. Страх увидеть, как рушится ее привычный мир.
И потому она молчала, а это молчание с каждым днем все тяжелее давило на ее сердце. Вина разъедала душу. Всякий раз, вспоминая его страдания, его полные боли глаза и то, что стряслось по ее вине... она задыхалась от сдавливающей грудь муки.
Ведь человек, прошедший через тот кошмар, был тем, кого она любила больше жизни.
И в тот роковой день она потеряла абсолютно все.
И вот теперь она стояла здесь, сорвав с себя все маски. До сегодняшнего утра она была твердо уверена, что потеряет все во второй раз: уважение, достоинство, доброе имя... саму жизнь. Ведь Святая обязана быть непорочной, праведной, оплотом чужой веры и лучом света во тьме. Святые не имеют права ошибаться, не могут лгать, быть эгоистичными и... настолько по-человечески слабыми. Люди жаждали видеть в них ангелов или божеств — совершенных созданий, парящих высоко над мирской суетой.
Но Селена не была совершенством.
Она солгала.
Она утаила правду.
Она совершила тяжкий грех.
В глазах многих она вполне заслуживала клейма предательницы.
Она была готова к такому исходу. Готова к всеобщей ненависти. Готова к тому, что ее отвергнут и, быть может, казнят прямо здесь. Ее пальцы судорожно сжались при этих воспоминаниях: она рисовала в воображении, как фанатичные прихожане набрасываются на нее в ярости, как Церковь отрекается от нее, лишает сана и предает суду.
Но ничего этого не произошло.
Вместо этого, подняв заплаканные глаза на площадь, она увидела тысячи людей на коленях. Одни низко склонили головы в беззвучной молитве. Другие плакали. Третьи сгорали от жгучего стыда и раскаяния. Не из-за ненависти к ней... а из-за ненависти к самим себе. Они скорбели о содеянном, молили о прощении, молились за ее счастье. И молились за Разеаля, наконец-то признав в нем невинную жертву и горько сожалея о том, с каким презрением относились к нему все эти годы.
Они явили ей такую силу любви, о которой она не смела и мечтать.
Селена смотрела на них дрожащим взором, и губы ее кривились от беззвучного плача. Это... ранило ее еще больнее. Потому что она чувствовала их любовь — искреннюю, чистую и безусловную. Как бы уверенно она ни держалась прежде, утверждая, что люди простят ее, в глубине души она никогда не была в этом уверена.
Быть может, она лишь заставляла себя верить в это. Быть может, вновь обманывала саму себя. Но теперь, видя все собственными глазами и осознавая, что люди принимают и любят ее даже после страшной правды... ее разум отказывался в это верить.
"Н-не надо..." Ее голос жалобно сорвался, а слезы полились с новой силой. Она отрицательно мотала головой, захлебываясь рыданиями. "Н-не надо..."
Люди внизу кротко смотрели на нее исполненными нежности глазами.
"Я не заслуживаю этого..." В отчаянии рыдала Селена. "Кх-х... Я... я порочна... Я причиняла боль другим... п-пожалуйста, не надо..." Слезы текли прямо по губам, оставляя знакомый солоноватый привкус. "Я недостойна такой милости..."
Она искренне не могла принять эту любовь — не из-за неприязни к другим, а из-за лютой ненависти к самой себе.
Селестия молча наблюдала за ней со стороны и лишь тихо вздохнула.
Селена была слишком мягкой. Слишком ранимой. Слишком доброй. Она была такой всегда, даже в далеком детстве. Даже когда весь мир осыпал ее похвалами, она принимала чужую боль как свою собственную. Селестия чуть повернулась и окинула взглядом ее дрожащие плечи, покрасневшие глаза и залитое слезами лицо.
И взгляд принцессы слегка потеплел.
По правде говоря... Селена заслужила эту любовь.
Ведь такова была ее истинная суть.
Мягкосердечная, чуткая и беззащитная девушка, которая пеклась о чужих ранах, даже когда сама тонула на дне. В ней было столько душевного тепла, что людям инстинктивно хотелось укрыть ее от любых невзгод.
И было невыразимо жаль, что она тоже совершила роковую ошибку.
И все же между ними пролегла непреодолимая грань.
Селестия чуть опустила глаза, и лицо ее омрачилось сложными чувствами.
По крайней мере, Селена была неизмеримо лучше нее.
Разница между их поступками была колоссальной.
Селена пошла на грех ради того, чтобы удержать Разеаля подле себя, потому что любила его и отчаянно жаждала быть рядом.
А Селестия...
Селестия потворствовала лжи лишь для того, чтобы навсегда вычеркнуть его из своей судьбы.
Она хотела прогнать его прочь.
Потакая собственному гордому эгоизму.
Обе они поступили эгоистично.
Но между их эгоизмом лежала непреодолимая пропасть.
И Селестия сознавала это яснее всех на свете.
Селестия вновь медленно выдохнула, но на этот раз ее вздох звучал иначе. Тяжесть в груди никуда не делась, вина все так же жгла сердце, а клубок противоречий не распутался, но сквозь эту тьму наконец пробился робкий росток облегчения. Едва уловимый, почти незаметный, но совершенно отчетливый.
Она сама не заметила, как уголки ее губ едва заметно приподнялись.
Ее взор скользил по Главной Площади, по бесчисленным фигурам, стоящим на коленях на каменных плитах. Одни сжимали руки в истовой молитве, другие утирали слезы, третьи с тревогой и состраданием взирали на Селену.
Но среди этих молитв и дрожащих голосов теперь явственно звучало другое имя. Разеаль. Люди молились и за него. Просили богов благословить его, молили о его прощении и сокрушались о той слепой ненависти, которой осыпали его годами. Они каялись за каждое злое слово, брошенное в адрес юноши, которого даже не знали лично.
Селестия молча внимала этому гулу, ощущая, как тепло медленно разливается по ее груди. Пять лет это имя ассоциировалось лишь с грязью, омерзением и проклятиями. Люди без тени сомнений клеймили его чудовищем и отворачивались, словно само его присутствие оскверняло землю. Дети бездумно повторяли сплетни, знать насмехалась, а простой люд плевал ему вслед.
Империя слепила образ омерзительного злодея и взвалила его на плечи одинокого юноши. И вот теперь народ впервые посмотрел на него иными глазами. Люди раскаивались и пытались вымолить прощение за содеянное зло. Селестия опустила взор под ноги, сохраняя на лице едва заметную улыбку.
"Он заслужил хотя бы этого..." Едва слышно прошептала она себе под нос, и ее слова утонули в шуме молитв и рыданий.
Она медленно прикрыла веки. Столько чувств всколыхнулось в ее душе за этот день, что она не могла отделить одно от другого: сожаление, печаль, боль, облегчение и вина. Прежде всего — вина.
Ведь в отличие от Селены, помыслы самой Селестии были лишены чистоты.
Селена жаждала удержать его рядом, жаждала его любви и хотела остаться с ним навечно.
А Селестия... Селестия жаждала свободы. Она хотела избавиться от него, вычеркнуть из своей жизни, видя в нем лишь оковы на своих запястьях. И ради этого эгоизма она с готовностью приняла чужую ложь, молча наблюдая, как он теряет все.
Ее губы горько сжались.
'Я раскаялась... Разеаль...' Мысленно прошептала она. Эти слова так и не сорвались с губ. Она просто стояла и принимала этот миг таким, каков он есть: без титулов, без масок, без чужих ожиданий и гордыни. Лишь она сама. Впервые за долгие годы она ощутила странную легкость — настолько непривычную, что становилось не по себе, но в то же время удивительно приятную.
'Быть может...' Тихо подумала она. '...это не так уж и плохо — перестать казаться безупречной.'
Вдали от помоста, прислонившись спиной к одной из гигантских каменных колонн Главной Площади, с закрытыми глазами неподвижно стояла Нова.
В отличие от остальных, она ни разу не шелохнулась. Она лишь молча слушала каждое слово Селены, каждое признание, каждую молитву. Но ее кулак сжался с такой силой, что вены вздулись под кожей. Ее тело едва заметно подрагивало, хотя она и сама не понимала, от чего именно — от ярости, облегчения или боли. Доброе имя ее младшего брата... наконец-то. Наконец-то очистилось от вековой грязи.
К завтрашнему дню, а быть может, и к вечеру, вся Столица узнает правду. Следом весть разнесется по всей Империи и соседним государствам, вспыхнув подобно пожару. Люди будут пересказывать исповедь Селены.
Люди будут повторять признание Селестии. Народ наконец осознает, что он был невиновен, что не совершал приписанных ему мерзостей, а чудовище из их кошмаров никогда не существовало на самом деле.
Тихий вздох сорвался с губ Новы. Она была счастлива, но в то же время не чувствовала ни капли радости. Потому что это не было правосудием.
Даже близко нет. Ее веки медленно поднялись, обнажая ледяную стужу во взгляде, мгновенно поглотившую остатки тепла. Ему лишь вернули то, что принадлежало по праву.
Ничего более. Ему вернули доброе имя.
Вот и все.
Ему вернули честь.
Вот и все.
Ему вернули правду, но отняли куда больше.
У него украли лучшие годы жизни. Растерзали его судьбу на куски. Отобрали то, что уже никогда невозможно вернуть назад.
Ее кулак сжался еще крепче.
Каждый из виновных заслуживал жестокой расплаты.
И вдруг рядом с ней без малейшего предупреждения возник силуэт. Мужчина в темно-фиолетовом мундире преклонил колено, почтительно опустив голову. В его голосе не прозвучало ни единой эмоции: "Капитан... срочные вести."
Нова медленно повернула к нему голову.
Все ее чувства вмиг испарились.
Тепло ушло.
Облегчение растаяло без следа.
Остался лишь могильный холод.
"...Вы нашли моего брата?" Тихо спросила она.
И хотя ее тон звучал обманчиво спокойно, воин внезапно почувствовал, как мороз продирает по коже.
"Прошу прощения, капитан. Все наши подразделения продолжают поиски по вашему приказу, однако его местонахождение до сих пор неизвестно." Коленопреклоненный боец докладывал, не поднимая головы. Его голос оставался ровным и сухим: годы суровой военной дисциплины научили его намертво глушить любые эмоции во время доклада.
"Я прибыл с иными разведданными. Мы получили подтверждение, что Дом Рок провел полную мобилизацию и начал вторжение в Королевство Денваар. Донесения также подтверждают, что Глава Великой Семьи лично выступил на поле боя."
Взгляд Новы не шелохнулся.
Ни на йоту.
Под гнетом этого удушливого молчания подчиненный продолжил:
"Причины внезапного выступления армии пока не установлены. Все наши агентурные сети на территории Королевства Денваар замолчали: последние отчеты поступили несколько часов назад." Он сделал короткую паузу и продолжил тем же безжизненным тоном: "Все наши шпионы в Королевстве Денваар уничтожены. Первичные данные указывают, что их ликвидировала неизвестная группа Великих Святых."
Следом повисла тяжелая тишина.
Удушливое, давящее безмолвие.
Нова лишь бесстрастно смотрела перед собой.
Выражение ее лица ничуть не изменилось.
Ни единый мускул не дрогнул.
Ни гнева.
Ни удивления.
Лишь ледяная сосредоточенность.
Но от этого спокойствия воздух вокруг нее сделался еще более морозным.
Стоящий на коленях воин почувствовал, как холодный пот струится по спине под тканью мундира.
Потому что он знал.
Знал слишком хорошо.
Это спокойствие сулило верную смерть.
Оно было смертельно опасным.
Закричи Нова, прояви она открытую ярость — было бы куда проще.
Но она молчала.
Она была совершенно спокойна.
Пугающе, неестественно спокойна.
"...Я отдала приказ свернуть все текущие операции, отложить все обязанности и любые иные задачи." Внезапно заговорила Нова. Ее голос звучал тихо и мягко, но при этих словах плечи бойца мгновенно одеревенели. "Я потребовала от вас только одного."
Ее взгляд медленно обратился к нему.
Всего один-единственный взгляд.
Ничего более.
Но давление в воздухе мгновенно возросло во сто крат.
"Я велела вам бросить все силы исключительно на его поиски."
Ее тон не дрогнул.
"Быть может, вы разучились понимать мои приказы?"
Холодный пот мгновенно залил спину бойца, дыхание перехватило.
Первобытный ужас, к которому он готовился заранее, ледяной хваткой сжал его сердце.
Потому что теперь он отчетливо ощутил это.
Жажду крови.
Едва уловимую.
Филигранно сдержанную.
Но достаточную для того, чтобы все его естество кричало о смертельной опасности.
Он опустил голову еще ниже:
"...Никак нет, капитан."
Нова молча буравила его взглядом несколько долгих секунд.
Каждая секунда казалась подчиненному вечностью.
Давила неподъемным свинцовым грузом.
И наконец она заговорила вновь:
"Оставьте все операции."
Ее глаза опасно прищурились.
"Любые миссии."
"Любые обязанности."
"Любые поручения."
"Сосредоточьтесь исключительно на его поисках."
Ее голос по-прежнему звучал невозмутимо.
Все так же тихо.
Но каждое слово падало тяжелее предыдущего.
Затем она медленно опустила взор на склонившегося бойца:
"И... позаботьтесь о том..." Едва слышно обронила она. "...чтобы в следующий раз мне не пришлось повторять дважды."
Смертоносная жажда крови в этой фразе была сдержана безупречно.
У мужчины пересохло в горле.
"...Так точно, капитан."
Ответ последовал без малейшей заминки.
Без тени сомнений.
Без секунды промедления.
И хотя страх уже сковал его тело, годы суровой выучки позволили сохранить выдержку.
Его голос не дрогнул.
Лицо осталось непроницаемым.
Лишь холодный пот под мундиром выдавал пережитый ужас.
Стоило словам сорваться с его губ, как силуэт бойца бесследно растворился в воздухе.
Вновь оставив после себя абсолютное безмолвие.
Нова осталась стоять у колонны.
В полном одиночестве.
Гул молитв и плача все еще доносился издалека с Главной Площади.
Но она больше не обращала на это ни малейшего внимания.
Ее веки медленно опустились.