"Так что да..." Заговорил наконец Разеаль после долгого молчания. Его голос был до странности спокойным. Не потому, что ярость угасла, и не потому, что он нашел в себе силы простить. Это было ледяное спокойствие человека, в чьей душе окончательно оборвалась последняя струна — покой того, кто навсегда перестал чего-либо ждать.
Медленно он сделал шаг вперед, затем второй, пока не оказался на расстоянии вытянутой руки от Мерисы. Лицом к лицу. Глядя прямо в ее глаза. Его лицо оставалось застывшей, почти бесстрастной маской.
И все же впервые за весь разговор сквозь эту стужу проступила живая боль. Алые глаза больше не казались мертвыми, стена отчуждения дала трещину. В глубине его зрачков обнажилась давняя, копившаяся годами агония — разочарование, одиночество и сосущая тоска. Влажная пелена затуманила его взор, но ни единая слеза не сорвалась с ресниц. Ни одна. Словно он давным-давно поклялся себе, что как бы больно ни было, он никогда не заплачет перед ними. Или просто верил, что они больше не заслуживают его слез.
"Так что да..." Негромко повторил он. "Именно тогда я и принял решение." Его глаза не отпускали ее взор.
"Решение о том, что я никогда вас не прощу." Эти слова легли между ними глухой тяжестью.
"Потому что те, кого я собирался простить..." Его челюсти сжались. "...были людьми, которые, как я наивно полагал, любили меня."
Его голос звучал ровно, но в каждом слове звенел непомерный груз прошлых лет.
"Те, кто оступился по ошибке. Те, кто причинил мне боль из-за слепоты, а не оттого, что я был им безразличен." Его взгляд обострился.
"Те, кто должен был согреть меня теплом по возвращении." На его губах появилась горькая улыбка.
"Потому что вы были моей семьей." Затем улыбка исчезла без следа.
"Но ты..." Голос его стал совсем тихим. "Ты меня не любишь."
В тот миг, когда эта фраза сорвалась с его уст, внутри Мерисы словно что-то раскололось на куски. Из всех упреков, брошенных ей в лицо, из всей ярости и ненависти ничто не ранило ее так жестоко. Ничто в мире. Не потому, что он оскорблял ее или отталкивал, а потому, что он искренне в это верил. Он произнес эти слова не ради мести, а потому, что к такому выводу его привели ее собственные поступки.
Этот вывод вдолбили в него ее собственные действия, и оттого становилось невыносимо больнее. Ее заплаканные глаза мелко дрожали, тело застыло, но сердце внутри рвалось на части.
Сын прямо заявляет матери, что она его не любит. В мире не существовало пытки страшнее и мучительнее этой. И что хуже всего, она не могла немедленно возразить. Не от нехватки любви — она любила его больше собственной жизни, а потому, что взглянув на прошлое его глазами, внезапно поняла, почему он пришел к этому убеждению. Любые оправдания казались жалкими, объяснения звучали бледно, а доводы рассыпались в прах.
Перед ней стоял сын, искренне чувствовавший себя чужим и нелюбимым. Сын, чьи нечеловеческие страдания породили этот страшный приговор. Вглядываясь в его зрачки, она наконец разглядела правду: не лед, не ярость и не показное равнодушие, а боль. Подлинную, глухую агонию, которую он годами прятал под маской сарказма и отчуждения, боль, въевшуюся в самую его плоть. И на долю секунды в ее голове вспыхнула мысль — настолько жуткая и мучительная, что у нее перехватило дыхание.
Быть может, мне просто стоит покончить с собой?
Эта мысль промелькнула и тут же погасла.
Не от желания умереть.
А оттого, что видеть эту бездонную муку в его глазах было физически невыносимо.
От осознания того, через какие мучения он прошел в абсолютной уверенности, что матери на него плевать.
Потому что впервые в жизни она до конца осознала, что натворила.
"Вы мне не семья." Продолжил Разеаль, не дав ей опомниться.
Его голос звучал ровно.
"Семья, в которой есть место любви и заботе, никогда не поступила бы так, как поступили вы все в день моего возвращения." Он медленно покачал головой.
"Общая кровь не делает людей родными." Его взгляд не отпускал ее.
"Родными их делает любовь." Его тон стал еще тише.
"Искренняя забота." Снова пауза.
"Душевная привязанность." Он сухо усмехнулся. "Даже приемные дети, не имеющие ни капли общей крови со своими родителями, знают больше тепла, чем знал я."
Его глаза на миг опустились.
"Черт возьми... Да даже уличных собак любят, если они живут рядом достаточно долго."
Эти слова ударили по Мерисе больнее всего.
"Даже звери становятся семьей, если их кормить, заботиться о них и делить с ними кров." Он вновь посмотрел на нее. "И люди дарят им любовь."
Горечь в его взгляде стала еще глубже.
"И при этом..." Он вновь невесело усмехнулся. "...мы с вами якобы считались семьей."
Он посмотрел на нее, вспоминая образ Новы.
"Мать, сестра, долгие годы под одной крышей, священные узы крови." Его челюсти сжались. "И когда я вернулся..."
Голос его затих.
"Ни одна из вас не смогла даже показать, что я вам нужен." Этот спокойный, искренний и тихий голос причинял больше боли, чем любые крики.
"Вам и по сей день абсолютно плевать" Он покачал головой и вдруг оборвал себя.
"Ха-а..." Он отвел взгляд.
"Какого черта я вообще несу?" На его лице проступило отвращение — не к ним, а к самому себе.
"Вы только послушайте меня." Он сплюнул на землю. "Я говорю так, будто вымаливаю подачку."
Отвращение на его лице усилилось.
"Вымаливаю тут крохи ласки." С его губ сорвался сухой смешок. "Жалкое зрелище."
Мериса не проронила ни звука, ее глаза налились слезами, а боль в них была осязаемой. В каких мучениях должен был прожить её сын, чтобы приводить в пример собак? Какое чудовищное одиночество он вынес, если сравнивал себя с бездомными животными, лишь бы объяснить, насколько отвергнутым себя чувствовал? Эта мысль раздавила ее. Каждое слово вонзалось как клинок не от желания уязвить, а оттого, что за ними стояла чистая правда о его искалеченной душе.
Разеаль в конце концов вновь покачал головой.
"Дело никогда не было в прощении." Его тон стал еще тише.
"Ты до сих пор ничего не поняла." Его взгляд вернулся к ее лицу. "Ни тогда... ни сейчас."
Он медленно выдохнул.
"Мне никогда не нужны были пышные жесты." Спокойно произнес юноша. "Я не просил никого сжигать миры в знак раскаяния." Он пожал плечами.
"Я не желал, чтобы кто-то мучился ради меня, доказывая глубину своей вины или скорби."
"Мне плевать на все это." Тишина повисла между ними, а затем его взгляд вновь впился в ее глаза — глубже и беззащитнее, чем когда-либо прежде.
"Единственное, чего я всегда хотел..." Его голос впервые дрогнул, но он тут же подавил этот порыв. "...чтобы кто-нибудь просто посмотрел мне в глаза." В его алом взоре отражались годы обид.
"С глазами, полными слез."
"С глазами, полными любви."
"И сказал мне..." Голос его стал мучительно тихим. "...больше никогда не уходи."
Эти слова повисли в воздухе.
Впервые в его голосе не осталось злости.
Лишь обнаженная боль.
Одна простая фраза.
Которой он так и не дождался.
"Если бы ты просто произнесла эти слова в день моего возвращения..." Голос Разеаля опустился до шепота, заставив каждого свидетеля вслушиваться в каждый звук, но эта фраза давила сильнее любого крика, а его взор не отрывался от Мерисы.
"Мне было бы плевать." Его челюсти сжались. "Мне было бы абсолютно на все плевать, черт бы вас побрал."
Его зубы сжались до скрежета: чувства, которые он так долго прятал, наконец хлынули через край.
"Ты понимаешь?" Он не сводил с нее взгляда ни на долю секунды. "Мне было бы плевать на наказание, плевать на клевету, плевать на публичное унижение — абсолютно на все!"
Его голос стал хриплым.
"Если бы в день моего возвращения..." Он с трудом сглотнул. "...если бы кто-то просто взглянул на меня и сказал, что счастлив видеть меня живым."
Поле боя погрузилось в мертвую тишину: ни ветра, ни звука, ничего.
Сердце Софии заныло так сильно, что ей стало тяжело дышать: глядя на профиль Разеаля, она наконец разглядела ту неизбывную печаль, которую он вечно прятал за надменной маской — боль, одиночество и разочарование, рожденные не сегодня, а копившиеся долгие годы.
Даже Нерисса слегка опустила голову: в кои-то веки у игривой Императрицы не нашлось ни шуток, ни колкостей, ни тени веселья. Она просто молча стояла и слушала, не решаясь встретиться с ним глазами, ведь слышать человека, говорящего с такой щемящей тоской вместо слепого гнева, было до крайности тяжело.
Мериса тем временем хранила гробовое молчание, не отрывая заплаканных глаз от его лица.
"Я никогда не ждал извинений." Продолжал Разеаль.
"И сейчас не жду." Он медленно покачал головой. "Мне не нужно, чтобы кто-то ползал передо мной на коленях, вымаливал прощения или строил из себя раскаявшихся грешников."
Его взгляд на мгновение опустился и вновь поднялся.
"Все, о чем я мечтал..." Голос его затих. "...услышать тот самый голос."
Наступила долгая пауза.
"Тот единственный голос."
Его алые глаза затуманились, устремившись к чему-то, понятному лишь ему одному.
"Голос, который дает понять, что ты кому-то дорог. Голос, который скажет, что по тебе скучали. Голос, дарящий чувство любви." Его челюсти сжались.
"Дарящий понимание того, что ты нужен. Дающий веру в то, что у меня... все еще есть семья." На его лице появилась горькая улыбка и тут же погасла.
"Но нет." Он медленно покачал головой. "Каждая моя надежда разбилась вдребезги."
Сокрушительная горечь в его тоне давила невыносимым грузом.
"Все до единой. И после этого..." Пауза. "...не осталось ничего."
Никто не посмел перебить его.
"Так что да, никакого прощения не будет."
Продолжил Разеаль.
"Больше никогда." Его голос звучал спокойно. "Не из-за злости."
Снова пауза.
"И не ради мести." Он покачал головой. "А просто потому, что прощение я был готов даровать лишь семье."
Его глаза чуть сощурились.
"А семьи у меня нет."
Эти слова окончательно отрезали путь назад.
"Я очень хотел ее обрести." Его голос стал мягче. "Больше всего на свете."
Снова пауза.
"Но реальности плевать на наши желания." Он горько усмехнулся. "И реальность доходчиво научила меня этому."
Его взгляд на миг скользнул к небу и вернулся к Мерисе.
"И заставлять себя прощать вас ради иллюзии обретения счастливой семьи в будущем..."
Он медленно покачал головой.
"Нет." Твердо сказал юноша.
"Я не стану этого делать." Его взгляд не дрогнул. "Потому что я наперед знаю, чем все закончится."
"Мои надежды снова разобьются." Искренность в этих словах ранила больнее всего сказанного ранее. "А я больше этого не вынесу."
Его голос затих.
"Я больше не хочу ни на что надеяться." Его скулы напряглись. "Потому что надежда приносит лишь боль."
"И..." Его голос едва заметно дрогнул — лишь на самую малость.
"Мне больно, когда они рушатся." Наступила тишина, и следующие слова прозвучали так тихо, словно были самым сокровенным признанием.
"Я ненавижу чувствовать эту боль." Его глаза опустились к земле.
"Я ненавижу эту боль." На сей раз в нем не было ни гнева, ни раздражения, ни сарказма — лишь обнаженная правда, идущая из самых сокровенных глубин его души, куда он никогда никого не пускал.
В ту секунду, когда эти слова сорвались с его губ, что-то внутри Мерисы окончательно раскололось.
Он боялся.
Вот что она наконец осознала.
Он не пылал гневом.
Не ненавидел.
Не упрямился.
Он просто смертельно боялся.
Ее сын панически боялся.
Боялся надеяться.
Боялся верить.
Боялся чего-то желать, веря, что у него снова все отнимут.
Это прозрение ударило по ней сокрушительнее любых упреков.
Все это время она видела лишь его ярость.
Его холодный отказ.
Его ледяное отчуждение.
Его мнимую ненависть.
Но под всем этим таилось нечто неизмеримо более страшное.
Страх.
Страх нового разочарования.
Страх вновь познать боль предательства.
Страх потянуться за любовью и наткнуться на пустоту.
Страх раскрыть душу лишь для того, чтобы ее растоптали снова.
И эта правда жгла сильнее всех его обвинений, вместе взятых.
"Я..." Внезапно заговорила Мериса.
Ее голос звучал слабо.
Хрупко.
Почти надломленно.
"Я ведь просто ничтожна, правда?"
Эти слова вырвались прежде, чем она успела себя сдержать.
Впервые с начала разговора она не пыталась оправдываться.
Не искала причин.
Не пыталась обелить себя.
Она просто смотрела на него.
Смотрела по-настоящему.
И видела, к чему привели ее чудовищные ошибки.
Сына, который больше не верил, что любим.
Сына, который отказался от надежды.
Сына, убедившего себя, что безопаснее не ждать от людей ровным счетом ничего.
Ее заплаканные глаза мелко дрожали.
Потому что сотворила это именно она.
Пусть не одна.
Пусть не со зла.
Но сотворила.
Разеаль даже не ответил ей.
Он лишь молча покачал головой.
Не из несогласия.
И не из согласия.
А потому, что ему было все равно.
Силы спорить покинули его.
Вся горечь уже была высказана. Все нужные слова прозвучали.
Он медленно развернулся, встав к ним спиной.
Разговор был окончен.
По крайней мере, для него.
Он выплеснул все, что копилось годами.
И знал, что никакого спасительного ответа не существует.
Его никогда не было и не могло быть.
Мериса смотрела на его удаляющуюся спину и ощущала панику, не похожую ни на что испытанное прежде.
Потому что впервые она все поняла.
Он уходил не от ярости.
Он уходил потому, что окончательно сдался.
И это было куда страшнее.
"Прости меня."
Ее голос сорвался на едва слышный шепот.
"Мне так... так жаль."
Слова дрожали.
За ними стояли годы разъедающей вины. Годы раскаяния. Годы нестерпимой боли.
"Прости, что заставила тебя чувствовать себя таким одиноким."
Ее глаза застилали слезы.
"Прости, что разбила все твои надежды."
Следующие слова едва сумели сорваться с ее губ.
"И за то, что в какой-то момент..."
Она через силу улыбнулась.
Мучительной, надрывной улыбкой.
Так улыбаются лишь те, чье сердце сейчас разрывается на куски.
Она смотрела в спину своего сына.
Ту самую спину, за которой наблюдала в поместье, когда он был еще маленьким мальчиком.
Того самого сына, который, как она верила, навсегда останется рядом с ней.
И теперь он казался более далеким, чем кто-либо во всей вселенной.
"...я заставила собственного сына бояться даже мысли о надежде".
Слова сорвались с ее губ едва слышно.
И впервые за этот день Мериса ощутила, что потеряла навсегда.
"Прости, что сегодня тебе пришлось объяснять мне свои чувства самому." Тихо произнесла Мериса, но каждое ее слово обладало сокрушительным весом, пока ее заплаканный взгляд был прикован к его силуэту.
"Прости за то, что ты был вынужден выговаривать мне свою боль собственным ртом: одно это доказывает, насколько чудовищно я провалилась перед тобой." Она выдавила улыбку, выглядевшую лишь болезненной маской.
"Мать обязана была знать все сама, обязана была разглядеть это давным-давно без лишних слов. Сын не должен стоять перед ней и втолковывать, где и почему у него болит. Тот факт, что тебе пришлось сделать это сегодня — прямое доказательство моей полной непригодности как матери."
"Извинения ничего не изменят." Разеаль замедлил шаг и через плечо оглянулся на нее. В его тоне не осталось ярости — лишь глухая усталость. "Они мне не нужны, я ведь уже говорил тебе об этом."
"Я знаю." Тотчас кивнула Мериса, сохраняя на лице печальную улыбку. "Знаю, что они тебе не нужны. И говорю это не в надежде все исправить, а просто потому, что наконец-то поняла."
Она помолчала пару секунд, прежде чем продолжить.
"Я наконец осознала, что дело никогда не было в той давней ошибке, не в клевете и не в жестоком наказании." Ее голос смягчился, а ресницы задрожали, когда она заглянула в самую глубину его зрачков.
"Единственное, что имело значение — это мой мальчик".
Едва эта фраза сорвалась с ее губ, она до крови прикусила губу, даже не заметив алой струйки: казалось, весь груз вины, раскаяния и боли разом обрушился на нее лавиной.
Женщина, годами уверявшая себя в том, что мир слишком сложен и запутан, наконец столкнулась с чистейшей истиной: ее сын просто хотел чувствовать себя любимым. Только и всего.
Глаза Разеаля слегка расширились от этих слов, на миг на его лице отразилось искреннее изумление, но он тут же вновь отвернулся, сделал шаг и замер, слегка сжав кулак.
"Я..." Это слово сорвалось с его губ прежде, чем он успел сдержаться.
Несколько секунд он хранил молчание.
А затем произнес вновь:
"Хотелось бы мне, чтобы ты поняла это намного раньше."
Его голос звучал тихо.
Без ненависти.
Без злости.
Лишь с щемящим разочарованием.
"И дошла до этого сама."
Эти слова прозвучали еще глуше, ведь именно это ранило больнее всего.
Не то, что она поняла все сейчас, а то, что не поняла этого тогда.
Он вновь зашагал вперед.
Мериса просто стояла и смотрела ему вслед.
София глядела на него глазами, полными бездонной грусти: этот разговор ранил ее сердце сильнее, чем она могла ожидать. Она впитывала каждое его слово, каждую обманутую надежду, каждую застарелую обиду, и чем дольше слушала, тем яснее осознавала одну простую вещь.
Разеалю на самом деле было нужно совсем немного.
Его желания были до боли простыми.
Мучительно, невыносимо простыми.
И оттого происходящее казалось еще более трагичным.
"Прости меня." Внезапно сорвалось с губ Софии прежде, чем она успела себя остановить.
Разеаль моргнул и с недоумением посмотрел на нее.
"А?" Он слегка нахмурился. "Что случилось?"
Выражение его лица уже начало возвращаться к привычной норме, будто недавней бури чувств не существовало вовсе.
"За что ты извиняешься?"
София помолчала секунду.
А затем улыбнулась.
Мягкой, едва заметной улыбкой, полной чистого тепла.
"Ни за что."
Она покачала головой.
Но в ее мыслях творилось совсем иное.
Как можно говорить такие вещи... а секунду спустя делать вид, будто ничего не произошло?
'Сколько же боли тебе пришлось вынести в одиночестве, чтобы стать таким?'
Одна лишь мысль об этом причиняла физическую боль.
Смотреть на него было мучительно.
Ведь теперь она воочию видела бездну его одиночества.
'Странная женщина.' Подумал Разеаль, разглядывая ее.
Он искренне не понимал, что творится в ее голове.
Но прежде чем он успел переспросить, София подошла чуть ближе — ровно настолько, чтобы не нарушать его личных границ, но так, чтобы ее шепот слышался лишь ему одному.
"Послушай."
Разеаль взглянул на нее.
"Что?"
Но не успело это слово сорваться с его губ...
"Я люблю тебя."
Эти слова прозвучали естественно.
Просто, без тени сомнений или смущения.
Без наигранной драмы.
Лишь чистая правда.
Лазурные глаза Софии не отрывались от его алых зрачков.
В них отражалось живое тепло.
Нежность, утешение и любовь.
То самое тепло, о котором он только что говорил с такой тоской.
То самое чувство, которого он жаждал всю свою жизнь.
Разеаль замер.
Окончательно оцепенел.
Его мозг словно отключился.
Потому что из всего, что он мог ожидать услышать прямо сейчас: этих слов не было в помине.
И прежде чем он успел осмыслить услышанное, София продолжила:
"Останься со мной навсегда."
Ее улыбка стала совсем мягкой.
Тепло в её глазах казалось безграничным.
"Никогда больше не уходи."
Ее голос звучал ласково и тихо.
"Хорошо?"
Мир вокруг словно замер.
Разеаль просто смотрел на нее широко распахнутыми глазами.
На мгновение он даже не нашел сил для ответа.
Его сердце ёкнуло один раз.
Затем второй.
Прекрасные лазурные глаза перед ним отражали лишь его силуэт.
Эта фраза поразила его глубже, чем он мог вообразить.
Разеаль застыл на месте.
Мысли в его голове разом смолкли, пока он глядел на Софию.
Останься со мной навсегда. Никогда больше не уходи.
Такие простые слова, но они ударили в самое уязвимое место его существа, в те самые сокровенные мечты, о которых он только что грезил вслух. То самое, о чем он молил годами и на что давно перестал надеяться.
На миг он потерял дар речи: сердце налилось странной смесью тяжести и невесомости, пока он тонул в ее лазурном взоре.
И прежде чем он успел осознать происходящее, тонкая рука Софии плавно поднялась и ухватилась за ворот его одеяния. Ее пальцы сжались крепко, но бережно — так, словно она панически боялась отпустить его, словно стоило ей ослабить хватку, и он растворится в воздухе, будто она наконец обрела самое драгоценное сокровище на свете и страшилась его утратить.
Его дыхание перехватило.
"Что..."
Он так и не успел договорить.
София мягко потянула его на себя и поцеловала.
Глаза Разеаля расширились.
На миг он напрочь перестал мыслить.
Ее губы коснулись его губ — нежно, неся в себе такое ласковое тепло, от которого его сердце мелко задрожало. В этом поцелуе не было неловкости, сомнений или безрассудного порыва: казалось, все чувства, что она несла в себе, выплеснулись в этот единственный миг — ее нежность, тревога, скорбь от его признания, боль за его одиночество и любовь, которую она больше не могла удерживать в груди.
В этом жесте читалось отчаяние.
Но вместе с тем и нечто безгранично мягкое.
Нечто ласковое и согревающее.
Нечто бесконечно трепетное.
Казалось, она без единого слова пыталась склеить воедино все расколотые осколки его души.
Тихое признание, заключённое в одном прикосновении.
Обещание на века.
Отчаянный зов.
Тысячи чувств, которые невозможно облечь в слова.
Разеаль не мог пошевелиться.
Не мог мыслить.
Не мог понять, что творится с его существом.
Все, что он ощущал — это ее.
Тепло ее руки, сжимающей его воротник.
Легкую дрожь в ее пальцах.
То, как она прижималась к нему, будто ждала этого мига целую вечность.
Словно истомилась в ожидании.
Его веки медленно дрогнули и первым, что он увидел, было ее лицо.
Эти прекрасные лазурные глаза, смотрящие прямо в его зрачки.
Ни один из них не отстранился.
Их взгляды слились воедино.
И на мгновение Разеаль почувствовал, что тонет в этой синеве.
Ее глаза лучились теплом.
Невероятным, спасительным теплом.
В них читалась нежность.
Доброта.
Ласка.
Любовь.
Не жалость.
Не вина.
Не чувство долга.
Лишь чистое тепло.
То тепло, которое дарят лишь тому, кем бесконечно дорожат.
Так бережно держат в ладонях хрупкий цветок, страшась помять хотя бы единый лепесток.
Именно так она смотрела на него.
Словно он был ее величайшим сокровищем.
Словно он имел значение.
Словно одного факта его бытия было довольно для счастья.
Разеаль чувствовал, как мысли в его голове растворяются без следа.
Гнев.
Разочарование.
Одиночество.
Обида.
Все это уплывало куда-то вдаль, тая в тумане.
Вокруг осталась лишь лазурь.
Бескрайняя синева.
Прекрасный океан, сокрытый в ее взгляде.
И казалось, будто эта глубина мягко влечет его за собой.
Не топит.
Не поглощает.
А просто окутывает покоем.
Держит в своих объятиях.
Утешает его израненное сердце.
Это чувство было непривычным.
Оно было настолько чуждым, что он не знал, как на него реагировать.
Заглядывать в эти глаза было все равно что отдаться ласковым морским волнам — прохладным и теплым одновременно, безмятежным, тихим и безопасным. Это было чувство, заставляющее закрыть глаза и хоть на мгновение сбросить с плеч непосильную ношу всего мира.
Долгие годы он непрерывно сражался с кем-то.
С людьми.
С целым миром.
Со своим прошлым.
С собственной болью.
И даже с самим собой.
Но стоя здесь и глядя в эти лазурные глаза, он почувствовал, как все былые битвы внезапно отступили за далекий горизонт.
Впервые за долгое время он не готовился к предательству.
Не ждал удара в спину.
Не ожидал новой боли.
Осталось лишь тепло.
Лишь утешение.
Лишь она одна.
И пока эти лазурные глаза продолжали смотреть на него так, словно он был единственным созданием во всей вселенной, достойным взгляда, сердце Разеаля дрогнуло так, как не дрожало еще никогда в жизни.
Потому что впервые за долгие годы... он почувствовал себя нужным.
А для того, кто слишком долго верил, что его никогда и никто не выберет... это чувство оказалось почти ошеломляющим.