"А Селена? Ты знаешь, что она молилась за тебя все твое детство? Молила небеса, чтобы ты обрел ману, чтобы мог творить то же, что и остальные, чтобы прекратились твои страдания. Я абсолютно уверена, что сейчас она была бы счастливее меня и выплакала бы больше слез радости, чем я сама. А Селестия? А твоя сестра Нова? Они никогда не признаются в этом вслух, эти чокнутые упрямицы ни за что не скажут правды, но я знаю, что они тоже были бы безумно счастливы за тебя."
Ее голос зазвучал тише, но оттого был еще более надрывным.
"Но нет... откуда тебе знать." Мериса покачала головой, не сводя с его лица влажных глаз. Она не плакала, упрямо запрещая себе проливать слезы, но влагу во взгляде было уже невозможно скрыть: чувства все яростнее пробивали бреши в ее самоконтроле.
"Откуда тебе знать, если ты даже не попытался выяснить? Ты ни разу не сел и не поговорил с ними начистоту. Ни разу не задержался, чтобы услышать, что творится у них на душе. Ты не дал им ни единого шанса рассказать, скучали ли они, презирали ли самих себя, терзались ли раскаянием. Ты просто сам все решил за всех и ушел прочь, не дав никому вставить слова." Ее голос дрогнул, но тут же окреп.
"А сегодня... сегодня ты сокрушил Верховного. Целого Верховного, Разеаль! Ты хоть понимаешь, что это значит? Ты твердо стоишь на ногах с высоко поднятой головой. Ты больше не тот бедный мальчик, которого все жалели и презирали. Ты — величайший уникум, стоящий на самой вершине своего поколения, и я даже передать не могу, как я счастлива и как горжусь тобой." Ее губы мелко задрожали.
"После всего случившегося... единственное, чего я хочу прямо сейчас — это подойти, обнять тебя, погладить по голове и сказать, как сильно я тобой горжусь. Сказать, что ты справился, что ты выжил и стал тем, кем они считали тебя неспособным стать." На ее лице появилась горькая улыбка.
"Но разве ты позволишь мне? Нет, ни за что. Ты не подпустишь ни меня, ни кого-либо другого. Ты не ощутишь этого тепла лишь потому, что держишь на расстоянии всех, кто искренне любит тебя, отталкивая людей прежде, чем они успеют сделать шаг навстречу."
"Потому что никто из вас не заслужил права быть частью моего счастья или моей жизни." Тотчас ледяным тоном ответил Разеаль. "Ты забыла, что все вы со мной сотворили?"
Лицо Мерисы мгновенно ожесточилось.
"Хватит упиваться жалостью к себе!" Буквально сорвалась на крик она, и эти слова прозвучали так неожиданно, что даже София вскинула голову.
"Случившееся было чудовищной ошибкой, худшим из всего, что могло произойти, непростительным грехом! Но прекрати, черт возьми, хоронить себя заживо из-за этого! Ты знаешь, что мы любили тебя, и любим до сих пор!"
Впервые на лице Разеаля проступило неподдельное изумление.
"Жалостью к себе? Ты всерьез считаешь это жалостью? Браво... просто браво. Худших слов ты бы при всем желании не подобрала. Как ты смеешь сводить к этому всю мою боль, мой гнев, мою жизнь и все, через что мне пришлось пройти..."
Но прежде чем он успел договорить, Мериса яростно перебила его.
"ТЫ ИМЕННО ЧТО ЖАЛЕЕШЬ СЕБЯ!" Громом прогремел ее голос.
"ИМЕННО ЭТИМ ТЫ И ЗАНИМАЕШЬСЯ! Послушай, как ты говоришь о собственной жизни! Посмотри, в какой грош ты ее ставишь и как легко бросаешься словами о смерти! Та трагедия была ошибкой, сломавшей всех нас без исключения! Никто из нас этого не желал, и все мы раскаиваемся сильнее, чем ты можешь себе вообразить!" Ее голос постепенно сорвался на хрип.
"Ты думаешь, страдал только ты один? Я годами жила в мучениях, не зная, жив мой сын или сгнил в канаве, терзаясь мыслью, что сама толкнула его в могилу и уничтожила собственное дитя! Ты хоть представляешь, каково это? Внутри меня была лишь мертвая пустота, и единственное, что держало меня на плаву — это слепая вера в то, что мои принципы были верны, а ты жив где-то вдали! Я ненавидела эту правду, но держалась за нее, а теперь рухнула и она! Последнее оправдание, последняя надежда, державшая меня на краю пропасти, рассыпалась в прах! Остались только вина, скорбь, отчаяние и запоздалый ужас от того, что я натворила!" Ее голос заметно ослаб.
"А Селена... после того дня она больше ни разу искренне не улыбнулась. Ни единого раза! Ей стало плевать на тренировки, силу и свершения. Я знаю это, потому что видела ее насквозь: её улыбки были фальшивыми масками, не отражавшими настоящих чувств."
"А Нова?" Внезапно продолжила Мериса, не позволяя ему вновь укрыться за ледяной маской отчуждения. Ее влажные глаза горели огнем, отказываясь отступать.
"Ты знаешь, что она натворила после твоего ухода? Знаешь, что с ней стало?" С ее губ сорвался горький смешок. "Она окончательно слетела с катушек, потеряв рассудок в погоне за невозможным, лишь бы не признавать суровую реальность." Она покачала головой.
"Библиотеки, древние гробницы, запретные свитки, тайные разломы, забытые руины, болотные ведьмы и любые бредовые трактаты, до которых она могла дотянуться! Все, где хоть мельком упоминалось воскрешение мертвых! Она перерыла весь континент, Разеаль! Годами!"
Ее голос перехватило.
"А когда отчаивалась вернуть мертвых, она рыскала по свету в поисках твоих следов! Она забросила все, чем дорожила прежде: тренировки, силу, долг перед родом! Она бросила все и металась по миру за призраком человека, в чьем выживании даже не была уверена!" Ее дрожащий палец уперся прямо в него.
"Ты даже близко не осознаешь, насколько сильно тебя любят! А быть может, знаешь? Быть может, всегда знал, но упорно гонишь эту мысль, потому что верить в собственную ненужность проще, чем признать всю чудовищную сложность произошедшего? Или просто очерствел настолько, что тебе уже все равно?" Она окинула его взглядом с ног до головы, подмечая скрытую за зрачками усталость и то, с каким презрением он бросался собственной жизнью.
"Так прекрати истязать себя! Прекрати пытать свою душу и делать вид, будто твое существование ничего не стоит! Случившееся ужасно, это величайшая катастрофа, мы знаем это и не отрицаем своей вины! Но не смей мучить самого себя! Не превращай наше общее прошлое в нож, которым ты без конца полосуешь собственное сердце!"
"И что же мне, по-твоему, делать?" Спросил Разеаль вновь спокойным тоном, хотя за этой маской каждый расслышал клокочущую ярость.
"Пойдем с нами." Без секунды колебаний ответила Мериса. "Ты знаешь, что мы не хотели этого зла. Знаешь, что никто не желал тебе такой участи. Это было чудовищное недоразумение — омерзительное и слепое, но в нем не было злого умысла." Ее голос задрожал.
"Мы любим тебя и дорожим тобой. И если не хочешь возвращаться ради нас, сделай это ради себя самого! Ты никогда не обретешь свободу, если будешь тащить эту боль и обиду в душе до конца дней! Просто прости нас. Ненавидь, если тебе так легче! Накажи нас, предай пыткам, если считаешь, что мы того заслужили! Мы примем все! Я приму любое наказание за свои грехи!" Ее заплаканные глаза неотрывно смотрели на него.
"Но умоляю тебя... прости нас. Перестань нести эту всепожирающую ненависть в одиночку и пойдем домой."
На мгновение повисла тишина, прежде чем с губ Разеаля сорвался едкий смешок.
"Простить вас?" В этих словах слышалось неприкрытое презрение. "Простить? С какого это перепугу я должен вас прощать?"
Ненависть в его голосе была очевидной.
Лицо Мерисы напряглось.
"Эта ненависть ослепила тебя." Она указала на него пальцем, пытаясь достучаться до его разума.
"Очнись и взгляни на правду! Никто из нас не желал тебе зла! Никто: ни я, ни Нова, ни Селена, ни даже Селестия — никто! Мы никогда не питали к тебе ненависти, это было неправдой от начала и до конца! Мы любим тебя! Я люблю тебя!" Слова давались ей с нечеловеческой мукой.
"Лишь прощение способно исцелить твою душу! Не позволяй этой злобе сжигать тебя дотла! Пойдем со мной! Клянусь, я приму любое твое наказание, но я больше не могу..." Ее голос окончательно сорвался.
"Я не могу больше видеть тебя таким!"
И тут Разеаль едва слышно усмехнулся.
По-настоящему.
Не от веселья.
А от чудовищной иронии происходящего.
"Прощение, говоришь?" Его лицо исказилось странной гримасой, а в алых глазах полыхнуло бешенство. "Знаешь, что самое смешное?" его голос повысился.
"А ведь я простил бы вас." Эти слова заставили всех замереть на месте.
Глаза Мерисы расширились, София затаила дыхание, и даже лицо Нериссы изменилось.
"Что?" Едва слышно прошептала Мериса.
Разеаль ткнул в нее пальцем.
"Я простил бы вас, черт бы вас побрал!" Его голос звенел от ярости.
"Я знал! Я прекрасно знал, что никто из вас не хотел целенаправленно ломать мне жизнь, никто не проснулся однажды с мыслью втоптать меня в грязь! Я не дурак и не наивный ребенок! Все эти долгие годы в одиночестве я думал об этом снова, снова и снова, просчитывая каждую мелочь! Я понимал, что произошло, понимал, что вы были слишком тупы, чтобы осознать собственные поступки!" Его палец продолжал указывать на нее.
"Так что не смей стоять передо мной и делать вид, будто я ничего не понимал! Я все понимал! И я был готов простить вас, особенно тебя." Его глаза сузились. "И Нову."
"Потому что я знал." Голос Разеаля резал как бритва, и чувства, копившиеся годами, наконец пробили возведенные им стены.
Его алые глаза сверлили Мерису.
"Потому что я знал: для тебя это было лишь суровым наказанием. Ты искренне верила, что поступаешь правильно, и не желала мне зла, просто не ведала правды. И даже пройдя через все те страдания, через бесконечные ночи и дни в полном одиночестве, о которых я никогда никому не расскажу, я все равно думал, что смогу простить тебя." Его челюсти сжались.
"Потому что вы были моей семьей. Мы были семьей. Я знал, что вы стали жертвой заблуждения и верили в свою правоту. Да, я был в ярости, я был в бешенстве! Но в глубине души я знал, что прощу вас. Я действительно собирался простить."
Мериса окончательно оцепенела. Ее заплаканные глаза округлились: она была готова к слепой ненависти, к презрению и к категорическому отказу в прощении. Но услышать это? Это признание разнесло все ее ожидания в щепки.
"Ты... правда собирался?" Эти слова сорвались с ее губ сами собой, а на лице отразилось искреннее замешательство.
"Но почему?" Ее голос стал совсем тихим. "Почему же ты не простил?"
Разеаль рассмеялся — не от веселья, а оттого, что горечь разочарования перешла все мыслимые пределы.
"Я наивно думал..." На сей раз тон Разеаля прозвучал тише, но ранил намного больнее любого крика. Ярость никуда не делась, но утонула под чем-то куда более страшным — глухим разочарованием, наступающим лишь тогда, когда умирает последняя надежда.
Его алый взор не отрывался от матери.
"Я думал, что после той расправы... после моего изгнания... спустя долгие годы неведения, жив я или мертв..." Он сухо усмехнулся пустым, безрадостным смехом. "...хотя бы одна из вас поймет, какую ошибку совершила."
Его скулы напряглись.
"Хотя бы одна из вас сядет и просто задумается над произошедшим." Его глаза сощурились.
"Но никто этого не сделал." Слова хлестнули льдом.
"Ни единая из вас." Он медленно покачал головой.
"Именно тогда вы потеряли меня навсегда." Горечь в его тоне стала еще глубже.
"Вы разочаровали меня." Он сделал паузу и пожал плечами.
"Но пусть так." Его лицо стало неестественно спокойным. "Я бы не держался за эту обиду вечно и со временем смирился бы даже с этим."
На его губах появилась горькая улыбка. "Потому что я верил, что произойдет нечто иное."
Его взор заставил ее впитывать каждое слово без остатка.
"Я думал, что когда я наконец вернусь..." Его голос стал еще тише.
"После стольких лет неизвестности, после долгих лет веры в то, что я сгинул где-то в одиночестве." Его горло слегка перехватило.
"Когда я вновь встану перед матерью и сестрой..." Впервые в глубине его глаз промелькнула подлинная боль.
"Я думал, что все остальное перестанет иметь значение." Тишина вокруг стала неподъемной: даже Нерисса окончательно перестала улыбаться.
"Я думал, вы хоть на миг забудете обо всем." Продолжал Разеаль. "Забудете о клевете, забудете о наказании, забудете о том мнимом преступлении, которое мне приписали." Его голос слегка дрожал от сдерживаемых чувств.
"Я думал, вы броситесь ко мне со всех ног." Его взор затуманился, словно воскрешая несбывшуюся мечту. "С глазами, полными слез." С его губ сорвался надрывный смешок.
"Я думал, вы крепко обнимете меня." Снова пауза. "Думал, вы будете счастливы." Слова давались с трудом. "Счастливы оттого, что я жив." Его алые глаза вспыхнули.
"Жив, а не мертв." Он посмотрел прямо на Мерису. "Скажете мне, как сильно скучали все эти годы." Его тон смягчился.
"Скажете, что никогда не желали мне этого кошмара." Его пальцы сжались в кулаки.
"Спросите, где я пропадал. Спросите, все ли со мной в порядке. Спросите, сыт ли я."
"Спросите, почему я так долго не возвращался домой." Горечь в его голосе стала почти невыносимой.
"Столько простых вещей." Его голос опустился почти до шепота.
"Столько вопросов, которые обязана задать любая любящая мать." Затем его взгляд вновь ожесточился.
"Покажете мне, что я кому-то дорог." Слова падали давящей тяжестью.
"Дадите мне почувствовать себя нужным." Его челюсти сжались.
"Дадите почувствовать себя любимым." Снова пауза.
"Дадите почувствовать, что меня ждали." Горечь в его словах достигла предела.
"Потому что даже соверши я то преступление..." Его глаза сощурились. "...в котором я был неповинен."
Он произнёс каждое слово особенно отчётливо.
"Даже если бы я действительно был виновен." Его взгляд не отрывался от ее лица. "Мать, искренне любящая своего сына, все равно бросилась бы к нему на шею после пяти лет уверенности в его смерти." Его тон стал еще холоднее.
"Сестра, любящая брата, поступила бы точно так же." Он сделал шаг вперед.
"Но как поступили вы обе?" Спросил Разеаль, и этот спокойный вопрос ранил глубже всех его прежних выкриков. В нем не осталось ярости, крика или потери контроля — лишь разочарование. Абсолютное, чистое разочарование, рождающееся на пепелище умершей надежды. Его алые глаза держали лицо Мерисы в железном капкане, не давая отвести взор.
"Что вы обе сделали?" Повторил он.
"Когда Нова явилась ко мне, спросила ли она, где я пропадал? Спросила ли, как мне удалось выжить, был ли я в безопасности и через что прошел?" Он горько усмехнулся.
"Нет." Его скулы напряглись. "Первым делом она велела мне пойти и извиниться перед Селеной. Сперва извинись, а уж потом она, быть может, соизволит защитить меня, и вы соблаговолите принять меня обратно." В его голосе звучало презрительное недоверие. "Защитить меня?" Медленно повторил он, будто до сих пор не мог осознать этого бреда. "Перед лицом всей Империи." Его глаза сощурились.
"Унижая меня. Глядя на меня как на чужака, которого она видит впервые в жизни, как на презренного преступника, с которым ей противно разбираться." Его голос затих. "Не как на родного брата."
Тишина над равниной сгустилась еще сильнее.
"Без единой слезинки в глазах." Его взор на миг опустился и вновь вернулся к Мерисе.
"Ни единого вопроса." Снова пауза.
"Ни единого." Разочарование в его голосе давило с каждым словом.
"Ни 'где ты был?', ни 'все ли в порядке?', ни 'что с тобой случилось?', ни 'я ведь думала, ты погиб'." Он вновь усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья.
"Ничего." Его кулаки медленно сжались. "Словно ей было плевать, кто я такой, откуда вернулся и через какие страдания прошел." И сквозь холод разочарования вновь прорвалась глухая ярость.
"Да кто она вообще такая, чтобы 'защищать' меня?!" Взревел он. "Кто дал ей это чертово право?! 'Защитить' меня?!" Эти слова звучали как плевок. "После того как исчезла из моей жизни, после того как палец о палец не ударила и обращалась со мной как с чужаком! Кто дал ей право вставать передо мной и делать вид, будто она оказывает мне великую милость?!"
"И защищать именно меня??"
"Кем она меня возомнила?!"
"Я не жалкое ничтожество, нуждающееся в чьей-то защите!"
Затем его взгляд вновь обратился к Мерисе.
"А что насчет тебя?"
Эти слова прозвучали тише.
Куда тише.
И оттого были куда страшнее.
Грудь Мерисы мгновенно сдавило спазмом.
Разеаль смотрел ей прямо в зрачки.
"Скажи мне." Его голос звучал обманчиво спокойно.
"Что ты сделала первым делом, когда я вернулся?"
Мериса машинально приоткрыла рот.
Ни единого звука не сорвалось с ее губ.
Потому что она слишком ясно понимала, к чему он клонит.
"Нет." Покачал головой Разеаль, не дав ей ответить.
"Хотя забудь." На его губах появилась горькая улыбка. "Ты даже не соизволила прийти ко мне."
Эти слова тяжёлым грузом легли на неё.
"К сыну, которого ты пять лет считала мертвым." Его голос сорвался на хрип. "Пять лет. К сыну, которого ты похоронила в своих мыслях."
Его глаза сощурились.
"К сыну, который чудом вернулся живым." Он сделал еще один шаг вперед.
"Вернулся в Империю, предстал перед всеми, а ты даже не сочла нужным взглянуть мне в лицо."
Мериса вздрогнула всем телом.
Слова попали точно в цель, растерзав ее душу.
"И не смей врать, будто ты не знала." Тон его стал еще жестче.
"Я абсолютно уверен, что ты знала." Его взгляд не отпускал ее ни на миг.
"Ты прекрасно знала о моем возвращении."
Горечь разочарования вновь затопила его лицо.
"Так в чем же было дело?" Лицо его окончательно застыло каменной маской.
"У тебя не хватило духу посмотреть на меня?" Его голос затих.
"Посмотреть в лицо сыну, которого ты считала покойником, сыну, который прошел через то, о чем ты даже помыслить не способна?" Слова хлестали без пощады.
"Неужели тебе не было интересно, что со мной случилось? Неужели ты не думала о том, как я страдал, как мне было страшно и как я задыхался в одиночестве?" Каждый вопрос давил непосильнее предыдущего.
Лицо Мерисы смертельно побледнело: она отчаянно хотела ответить, объяснить, закричать, что все было совсем не так.
Что она думала об этом.
Каждый божий день.
Каждую бессонную ночь.
Каждую проклятую минуту.
Все эти долгие годы.
Особенно в ту злосчастную неделю.
Но под его взглядом слова застревали в горле: не потому, что ей нечего было сказать, а потому, что любые ответы звучали бы жалко и бессмысленно.
София молча стояла в стороне, не сводя глаз с Разеаля, и ее сердце разрывалось от боли: впервые она видела перед собой не того бесстрашного, гордого юношу, дразнящего сильнейших владык мира и убеждавшего всех в своей неуязвимости к боли.
Это были незаживающие раны, застарелая агония и вопросы, которые он похоронил на самом дне своей души и которые терзали его долгими холодными ночами в абсолютной пустоте.
Печаль в ее взгляде стала бездонной, ведь она видела: эти слова не были заготовленной речью — то была кровь его сердца, копившаяся годами и теперь хлынувшая неудержимым потоком.
"Хочешь, я напомню тебе, что произошло, когда ты наконец соизволила явить себя?" Тихо спросил Разеаль.
Мериса хотела опустить взгляд, но заставила себя смотреть ему в глаза, сполна осознавая свой грех, какими бы благими мотивами она ни руководствовалась.
"Ты ударила меня по лицу." Эти слова сорвались с его губ шепотом.
Без ярости.
Без крика.
И оттого они резали по живому куда страшнее.
"Ты влепила мне пощечину." Его глаза не отпускали ее взгляд.
"Таковым было твое приветствие." На его губах появилась горькая улыбка.
"Мать встречает сына, которого считала погибшим пять лет?" Улыбка мгновенно исчезла.
"И первое, что она делает..." Голос его стал мертвенно-холодным "...бьет его по лицу."
Последовавшее за этим молчание было невыносимым.
"Вот чего я удостоился."
Горечь в этих простых словах ранила глубже любой неприкрытой ненависти.
Мериса чувствовала, как невидимая хватка раздавливает ее грудь, ведь самое ужасное заключалось в том, что он не солгал ни единым словом.
Все было именно так, и она помнила, почему подняла руку.
Помнила свой слепой страх.
Она сделала это не со зла.
Она была в ужасе и ярости оттого, что он безрассудно швырялся своей жизнью.
Она помнила каждую секунду того дня.
Но стоя здесь и слушая его, глядя на ту сцену его глазами... все ее оправдания потеряли всякий смысл.
Ничто не могло изменить содеянного.
Ничто не могло исцелить его растоптанные чувства.
И внезапно она осознала страшную вещь, повергшую ее в ужас.
Пощечина не была главным ударом.
Не она разбила его сердце.
Его растерзало всё то, что предшествовало ей.
Долгое ожидание.
Ее ледяное отсутствие.
Тот факт, что она даже не пришла.
Тот факт, что не бросилась ему навстречу.
Тот факт, что ни о чем не спросила.
Тот факт, что не прижала к груди.
Тот факт, что ее не было рядом.
И от этого осознания боль в ее груди стала абсолютно нестерпимой.
Заплаканные глаза Мерисы бешено дрожали: она хотела возразить, хотела кричать, что он не прав, что она думала о нем каждую секунду, страдала, терзалась виной, боялась до одури и безумно жаждала его увидеть.
Но ни единого звука не сорвалось с ее губ.
Впервые с начала этого разговора Матриарх Вирелан стояла совершенно безгласной, ведь любые ее объяснения звучали ничтожно и жалко перед лицом той бездонной горечи, что плескалась в глазах ее сына.