Разеаль нахмурился, услышав, как Мериса вновь окликнула его из-за спины. Он остановился лишь потому, что этот голос застал его врасплох. Юноша медленно повернул голову через плечо и посмотрел на мать. В его лице не было ни тепла, ни любопытства: он казался просто утомленным. Уставшим от бесконечных разговоров, уставшим от чужих эмоций, уставшим абсолютно от всего. После всего сказанного сегодня он искренне не понимал, зачем она снова зовет его.
"Что?"
Его голос прозвучал еще холоднее прежнего.
"Тебе все еще есть что сказать?"
Взгляд Разеаля придавал этому вопросу еще более жестокий оттенок: то была не ярость, а искреннее, глубокое изумление. После всех сорванных масок, после ее собственного раскаяния и обнаженной правды — о чем вообще еще можно было говорить? Какие объяснения она могла найти, какую защиту, какие жалкие оправдания? По его убеждению, между ними не осталось ровным счетом ничего.
Мериса отчетливо видела каждую эту мысль на его лице.
Она видела нетерпение, горечь разочарования и бездонную усталость, и как ни странно, не могла даже упрекнуть его за это.
Больше не могла.
Она медленно покачала головой.
"Нет."
Ее голос звучал тихо.
"Мне больше нечего сказать в свое оправдание."
Слова давались с трудом, но она говорила совершенно искренне.
У нее не осталось доводов, не осталось попыток защитить себя и не осталось желания выгораживать свои роковые ошибки.
С этим было покончено.
"Я осознала, что была неправа."
Она на мгновение опустила глаза.
"Кругом виновата."
Это признание далось ей невыносимо тяжело.
Но вместе с тем принесло странное освобождение, ведь впервые в жизни она не пыталась оправдаться и не внушала себе, будто поступила правильно.
Она больше не пыталась спасти свою гордость.
"Я не настолько бессовестна, чтобы отрицать твои слова."
На ее губах появилась горькая улыбка.
"И не настолько низка, чтобы лгать тебе в лицо."
Ее пальцы слегка сжались.
"Все, что ты сказал — чистая правда."
Воздух застыл, и даже Разеаль не стал ее перебивать.
Не потому, что простил или смягчился, а потому, что слышал ее искренность: по крайней мере, в ней нашлось достаточно чести, чтобы принять этот приговор.
Мериса сделала медленный вдох и вновь посмотрела ему в глаза.
"Просто..."
Впервые за сегодняшний день она заколебалась.
Действительно замялась.
Потому что прекрасно понимала, что не имеет ни малейшего права просить о том, о чем собиралась попросить, и это заставляло ее чувствовать себя наглой эгоисткой.
Ей было невыносимо стыдно.
Она презирала себя за эту слабость, но все же заставила себя продолжить.
"Есть одна вещь, которую я очень надеюсь, что ты сделаешь."
Лицо Разеаля мгновенно потемнело.
Он нахмурился еще сильнее.
Надеется? Она надеется, что он что-то сделает? Даже сейчас, после всего услышанного?
Одна лишь эта просьба вызвала у него раздражение.
Тот факт, что она все еще смела чего-то от него требовать, казалось полной наглостью.
Мериса мгновенно уловила эту перемену на его лице.
Но все равно продолжила говорить, ведь просила не ради себя.
"Пожалуйста."
Это единственное слово прозвучало тихо: не как приказ и не как воля великого Матриарха.
Не как требование матери к непокорному сыну.
Лишь как мольба.
Искренняя, выстраданная мольба.
"Пожалуйста, поговори с Новой."
Едва эта фраза сорвалась с ее губ, как черты лица Разеаля окончательно оледенели, а сердце Мерисы сжалось от нестерпимой боли.
И все же она продолжила, понимая, что если промолчит сейчас, не скажет этого уже никогда.
"Я знаю, что произошло." Ее голос слегка дрожал.
"Знаю, как горько она разочаровала тебя."
"Знаю, как сильно ранила тебя."
"Знаю, как страшно тебя подвела."
Каждое слово давалось ей с трудом, ведь за ними стояла чистая правда.
Мучительная правда.
Но она заставляла себя говорить дальше.
"Пожалуйста... просто выслушай ее."
Разеаль молчал, не сводя с нее тяжелого взора.
Мериса не сделала ни шага вперед.
Не посмела.
Она замерла на месте.
Словно понимала, что малейшая попытка приблизиться лишь разрушит все окончательно.
"То наказание..."
Ее голос стал тише.
"То наказание никогда не было ее решением."
Гримаса боли исказила ее лицо.
"Я силой принудила ее к этому."
"Все, что она сделала тогда..." Мериса чуть склонила голову.
"Она сделала лишь по моей вине." На мгновение ее затопил жгучий стыд.
Затем она пересилила себя и продолжила дальше.
"А то, как она вела себя потом..."
На ее губах появилась печальная улыбка.
"Ты ведь знаешь Нову лучше меня."
Эта улыбка выглядела жалкой.
Надломленной.
"Она никогда не умела выражать свои чувства."
"Никогда не умела проявлять душевное тепло."
"Никогда не умела показывать другим, что творится у нее внутри."
Ее глаза вновь заблестели от слез.
"Она просто не знает, как это делается."
И это было чистой правдой.
Нова была гениальна, могущественна и внушала страх всей Империи, но оставалась абсолютно беспомощной во всем, что касалось душевных порывов.
"Я знаю, что она разочаровала тебя."
"Знаю, что причинила тебе боль."
"Но она любит тебя."
Эти слова прозвучали с отчаянным надрывом.
"Она правда любит тебя."
В них не было ни капли манипуляции.
Никаких интриг.
Никакого скрытого умысла.
Лишь мать, пытавшаяся заступиться за дочь, которой не было рядом, зная ее страдания и надеясь хоть что-то исправить в этой разрушенной семье.
Но лицо Разеаля не изменилось ни на йоту.
"Мне не нужно ничего слушать."
Его ответ последовал незамедлительно.
Холодный, твердый и окончательный.
"Я не обязан понимать каждого встречного." Его алые глаза впились прямо в ее зрачки. "И я не обязан вникать в причины, по которым люди не способны выразить свои чувства."
Его голос звучал ровно. И оттого каждое слово ранило еще глубже.
"Значение имеют только поступки."
Слова падали тяжким весом.
"Я уже говорил тебе об этом." Он медленно покачал головой. "Все это больше не имеет значения."
На миг в его глазах промелькнуло нечто темное.
Нечто бесконечно уставшее.
Нечто израненное.
"Я прекрасно знаю, кто меня любит."
Затем его взгляд окончательно ожесточился.
"А кто — нет."
Мериса едва заметно вздрогнула.
Не от физического удара.
А от душевной боли.
Потому что эти слова пронзили ее насквозь.
Но Разеаль еще не закончил.
"Так что хватит сотрясать воздух пустыми речами."
Его тон стал острее.
"Тем, кто действительно любит тебя, незачем твердить об этом на каждом углу."
Его взор не отпускал ее.
"Об этом судят по их делам."
Воцарилась тишина.
Мучительное безмолвие.
Мериса стояла не шевелясь.
Ее пальцы мелко дрожали.
Сердце обливалось кровью.
Потому что она не могла возразить против этой жестокой правды.
И вдруг... она заговорила снова.
"Она пронзила мечом мое сердце."
Все вокруг замерло.
Глаза Разеаля слегка сощурились.
Его губы застыли.
Эта фраза застала его врасплох.
Голос Мерисы дрожал.
"Нова пронзила мечом мое сердце."
На этот раз даже Нерисса резко повернула к ней голову.
"Что?"
Императрица выглядела искренне пораженной, услышав об этом впервые в жизни: даже она не могла ожидать подобного признания.
Даже София молча уставилась на матриарха, обстановка мгновенно переменилась, а воздух налился тяжестью.
Мериса опустила голову, и слезы, которые она сдерживала весь день, наконец хлынули из ее глаз.
Одна капля скатилась по щеке.
Следом упала вторая.
Затем третья.
Она не рыдала в голос.
Не билась в истерике.
То были безмолвные, горькие слезы.
Те самые слезы, что текут, когда у человека больше не остается сил бороться.
"Она пыталась убить меня."
Ее голос звучал едва слышным шепотом.
"Собственную мать."
Еще одна слеза упала на землю.
"Потому что верила, будто я разрушила ее связь с тобой."
Губы Разеаля плотно сжались.
Мериса до сих пор помнила ту страшную секунду и взгляд Новы.
Ее ярость.
Ее боль.
Ощущение предательства.
Разбитое в кровь сердце.
То не был взор грозного лидера отряда В.О.Р.О.Н.Ы.
То был взгляд старшей сестры, у которой навсегда отняли младшего брата.
"Она была в бешенстве."
Голос Мерисы сотрясала дрожь.
"Не из-за власти."
"Не из-за политики."
"Не из-за чести семьи."
Ее слезы продолжали падать.
"А потому, что думала, будто потеряла своего маленького брата."
Наконец она посмотрела прямо на Разеаля.
Ее глаза были красными.
Залитыми слезами.
Полными неизбывной боли.
Полными отчаянной мольбы.
"Разеаль..."
Ее голос сорвался.
"Нова не виновна в этом."
Она судорожно сглотнула.
"Она ошиблась."
"Страшно ошиблась."
"Я знаю это."
"Но она не была жестокой."
Очередная слеза скатилась по ее щеке.
"Ей не было все равно."
"Она не была бессердечной."
Боль в ее взгляде стала глубже.
"Она была просто еще одной дурой в нашей семье, которая любила тебя всем сердцем и умудрилась причинить тебе боль."
И впервые с того момента, как окликнула его, Мериса не пыталась спасти себя.
Она пыталась защитить свою дочь.
"Не меня, не Селену, не Селестию и никого другого." Дрожащим голосом произнесла Мериса, не вытирая слез, которые текли непрерывным ручьем.
"Я не прошу тебя прощать нас." Она поспешно покачала головой, страшась быть понятой не так.
"Я знаю, как бесстыдно это звучало бы. Знаю, что мы этого не заслужили, и уж тем более не заслужила я: после всех твоих слов и моего прозрения у меня нет права просить о прощении." Она прерывисто вдохнула и продолжила дальше.
"Но Нове... пожалуйста, хотя бы Нове." Ее голос смягчился при звуке имени дочери от щемящей материнской беспомощности.
"Пожалуйста, дай ей всего один шанс. Один разговор. Одну возможность высказаться. Ты не обязан прощать ее, не обязан соглашаться с ней или принимать ее слова, но молю тебя... просто выслушай ее один-единственный раз и постарайся понять ее боль."
Мериса на миг опустила голову и вновь взглянула на него.
"Я не знаю, кем ты считаешь ее теперь, но готова поклясться жизнью: не существует ни малейшего шанса, чтобы Нова не любила тебя." Ее тон обрел былую твердость.
"Она не умеет проявлять чувства, точнее, абсолютно не способна на это. Ты знаешь ее лучше всех на свете: она безумна, безрассудна, упряма, импульсивна и напрочь лишена умения выражать эмоции как нормальный человек. Она не умеет показывать привязанность, не умеет объясняться и не знает, как донести свою заботу. В отношениях она ходячая катастрофа, но ты ни за что не убедишь меня в том, что она тебя не любит" Ее голос надломился.
"Она любит тебя, Разеаль. Любит больше, чем меня, хотя я знаю, что и ко мне она не питает зла. И все же..." Губы Мерисы задрожали.
"Она вонзила клинок мне в грудь. Пронзила мое сердце мечом, потому что верила, будто мое решение навсегда разорвало ее узы с тобой. Она пошла на убийство собственной матери, не в силах простить того, что стряслось с ее младшим братом — вот насколько глубоко эта рана поразила ее существо."
Несколько секунд длилось тягостное молчание. Разеаль молча смотрел на нее, а затем медленно закрыл глаза и покачал головой: в этом жесте было столько невыносимой усталости, что даже София ощутила ее всем сердцем.
"Хватит." Тихо произнес он. Без гнева, без крика — с одной лишь глубокой, бездонной усталостью. "Просто замолчи."
Он вновь открыл глаза и прямо взглянул на Мерису.
"Неужели ты сама не устала от этого?" Спросил он. "Потому что я до смерти устал."
Слова звучали просто, но в них звенела щемящая искренность.
"Хватит указывать мне, что делать. Хватит решать, что я должен понимать, а что чувствовать. Я уже объяснил тебе все." Он указал пальцем себе на грудь.
"Мне плевать на пафосные жертвы, плевать на запоздалые жесты, плевать, кто кого пырнул мечом и кто сколько страдал после того, как все было кончено. Я увидел все, что должен был увидеть, и понял все, что должен был понять." Его взор оставался ледяным.
"Ты без конца расписываешь мне мотивы каждого: почему так поступила Нова, почему так поступила Селена, почему так поступила Селестия и почему так поступила ты. Но знаешь, кого из нас никто и никогда даже не попытался понять?" Его голос затих. "Меня."
"Но ей не все равно!" Эмоционально вскрикнула Мериса. "Ей не все равно, и ты сам сказал, что значение имеют лишь поступки! Разве это не доказательство? Разве не ты сам только что говорил об этом?"
Слезы текли по ее щекам, пока она отчаянно глядела на сына.
"Ты сам утверждал, что дела важнее пустых речей! Разве ее поступок не доказывает любовь?! Разве он ничего для тебя не значит?!" Разеаль смотрел на нее несколько секунд, прежде чем из его груди вырвался сухой, ядовитый смешок.
"Доказательства?" Повторил он. "Что ж, ладно. Давай поговорим о доказательствах."
Сердце Мерисы мгновенно ухнуло вниз, ведь она заранее знала, что следующие слова принесут ей лишь новую боль.
"Скажи мне вот что: когда Селена и Селестия вышли к народу и раскрыли правду на всю Империю... что сделала Нова?"
Мериса замерла в полнейшем ступоре: ее губы разомкнулись, но ни единого звука не сорвалось наружу.
Разеаль мгновенно подметил эту немоту.
"Нова ведь так пеклась о справедливости, верно?" Его голос звучал ровно.
"Когда я видел ее в последний раз, она стояла подле Селены и с высокомерным видом требовала от меня извинений во имя этой самой справедливости." Его глаза сощурились.
"Так ответь мне: когда она узнала, что лично помогла втоптать мою жизнь в грязь... какое правосудие свершила она?"
Мериса молчала, не находя ответа, и само ее молчание послужило лучшим ответом.
Но прежде чем она успела выдавить хоть слово, в спор вмешался третий голос.
"Селена и Селестия уже сполна заплатили за свой грех." Спокойно произнесла Нерисса, чей голос разительно отличался от материнских мольб Мерисы — хладнокровный, взвешенный и трезвый.
Все невольно обернулись к ней.
"Они покаялись перед лицом всей Империи, публично признали свою вину и твою невиновность, собственноручно разрушив репутацию, а ты лучше многих знаешь, какую цену имеет статус для таких персон." Нерисса скрестила руки на груди. "Это и есть наказание, это и есть справедливость. Требовать чего-то большего уже переходит рамки разумного."
На миг воцарилась абсолютная тишина.
"Хе-е-ех?" А затем Разеаль рассмеялся.
От этого смешка даже София с тревогой взглянула на мужа.
Потому что в нем не было ни капли веселья.
Лишь немое изумление.
Холодное, леденящее презрение.
"Это справедливость?" Тихо спросил он и посмотрел прямо на Нериссу. "Вот это ты называешь справедливостью?"
Он медленно покачал головой, будто с трудом веря в услышанную дичь.
"Они растоптали мою жизнь." Его голос стал жестким. "Мою жизнь."
В этих словах звенела непомерная тяжесть.
"И в твоем понимании справедливость — это испытать неловкость? Потерять немного репутации, помучиться чувством вины и сказать 'извините' перед толпой?" Он вновь рассмеялся, на сей раз еще холоднее. "Это не справедливость, а жалкая пародия на нее." Он в упор посмотрел Нериссе в глаза.
"Ты твердишь, будто они заплатили цену. Какую еще цену? Они потеряли пять лет жизни? Потеряли семью? Потеряли будущее? Их возненавидела вся Империя? Их били сотнями ударов плетей на глазах у толпы, обращаясь как с падалью? Нет, ничего из этого они не испытали." Его глаза сощурились. "Так повтори мне еще раз: с какой стати требовать большего — это неразумно?" Обстановка вокруг накалилась в ту же секунду.
Платиновые глаза Нериссы медленно сузились в ответ: этот тон пришелся ей не по вкусу. До сих пор она спускала ему дерзость, понимая его страдания, признавая его гнев и даже любуясь его талантом. Но речь зашла о Селестии — о ее собственной дочери. Слышать, как он говорит о Селестии в подобном ключе, задело ее материнские струны: Нерисса знала, сколько слез пролила ее дочь, видела ее вину, раскаяние и тайное отвращение к себе, понимая, чего стоило это публичное покаяние. И то, как легко Разеаль обесценил эту жертву, оставило неприятный осадок в ее душе.
Впервые за все время Нерисса смотрела на него без тени веселья, любопытства или снисходительной теплоты — с холодным, неприкрытым недовольством. Она понимала его обиду, но категорически не желала принимать его приговор. А судя по ледяному блеску алых зрачков, Разеалю было плевать на ее согласие.
"Забавно слышать подобные речи." Неожиданно заговорила Нерисса куда более мягким тоном. Раздражение никуда не исчезло, но в нем прорезалось нечто иное — настоящее разочарование. Она несколько секунд глядела на юношу сверху вниз, пытаясь разгадать его истинные мысли.
"Знаешь ли... Селестия стояла на коленях передо мной и умоляла спасти твою жизнь, едва прознала об этой дурацкой войне." Эти слова мгновенно изменили воздух над полем боя.
Глаза Мерисы округлились от шока: она явно не ожидала подобного признания.
Даже София удивленно повернула голову.
А Нерисса продолжала рассказывать дальше.
"Моя дочь за всю свою жизнь ни разу ни о чем меня не просила. Никогда. Не потому, что у нее не было желаний, а потому, что она слишком горда. С самого раннего детства она предпочитала страдать молча, чем просить о помощи, и скорее потеряла бы самое дорогое, чем склонила голову — такова ее натура."
На лице императрицы появилось легкое недовольство.
"Но ради тебя... она сделала это дважды." Тишина сгустилась еще сильнее.
"Ты удивишься, если я скажу, что она приставила меч к собственному горлу и угрожала мне, требуя защитить тебя?"
На сей раз даже Мериса замерла в оцепенении.
Нерисса медленно покачала головой.
"Она заявила, что убьет себя, если я не отправлюсь спасать твою жизнь." Ее голос звучал ровно, но в нем все еще слышалось эхо пережитого шока.
"Ты хоть представляешь, каково мне было видеть это? Моя дочь. Селестия. Та, кто скорее сломается, чем прогнется, кто ценил свою гордость превыше всего на свете, стояла на коленях, плакала и умоляла."
Нерисса тихо выдохнула.
"И теперь, когда я слышу твои требования о расправе над ней... честно говоря, это звучит просто смешно."
Лицо Софии мгновенно потемнело.
Опять эта платиноволосая дрянь. Каждый раз, слыша новую историю о Селестии, морская принцесса злилась все сильнее.
Почему вокруг Разеаля вечно крутилось столько женщин, и почему все они были наглухо чокнутыми?
Мать с причудами, Селена, что оказалась безумной при прошлой встрече, а Селестия превзошла всех, и эти откровения звучали куда серьезнее, чем София полагала изначально.
Какой нормальный человек станет угрожать самоубийством ради другого?
София прикусила губу.
Чем дольше она размышляла над этим, тем сильнее становилась тревога: она не была дурой и понимала, что ни одна женщина не пойдет на такое ради безразличного ей мужчины.
И эта мысль оставила горький осадок в ее сердце.
Разеаль тем временем замолчал: эта весть действительно застала его врасплох.
Не от внезапного умиления и не оттого, что его сердце оттаяло, а просто потому, что это казалось немыслимым.
Селестия? Она? Та самая, годами дрожавшая над своей безупречностью, которая едва соизволила склонить голову на сантиметр, принося сухие извинения за сломанную жизнь?
Та самая, которая предпочла бы умереть, чем проявить слабость на людях?
Угрожала покончить с собой? Ему было трудно в это поверить, и он даже заподозрил Нериссу в преувеличении, хотя понимал, что у императрицы не было причин врать.
И все же его лицо почти не изменилось.
"И что, она убила себя?" Абсолютно спокойно спросил он.
Нерисса оскорбленно нахмурилась, но сдержала порыв. "Нет."
"Не убила."
Разеаль сдержанно кивнул.
"Ну вот и ответ." Он легко пожал плечами.
"Так что да, мне все равно." Слова сорвались с его губ без тени сомнений: на его лице не отразилось ни злости, ни торжества, ни сочувствия.
С какой стати он должен был умиляться? Селестия помогла втоптать его в грязь, затем пожалела об этом, принесла извинения и устроила истерику с мечом у горла — неужели эта драма должна была перечеркнуть пять лет ада, побои и поруганную честь? Разве он обязан был забыть эти муки?
Лицо Нериссы потемнело еще сильнее.
"Она не способна убить себя ни ради кого на свете." Глухо заговорила она. "Она плакала, когда говорила это, глядя мне прямо в глаза, и пусть не смогла довести дело до конца, она попыталась." Перед мысленным взором императрицы вновь предстала та сцена: рыдающая дочь на коленях, дрожащие руки и надрыв, какого Нерисса не видела за всю жизнь, отчего сердце матери сжималось до сих пор.
"Ты хоть представляешь, чего это стоило Селестии?" Спросила она с глубокой досадой. "Ты хоть понимаешь, через какую гордость ей пришлось переступить, чтобы встать на колени?"
Но не успел Разеаль ответить, как она продолжила сама.
"И после этого ты смеешь рассуждать о наказании? Какого правосудия ты вообще требуешь? Скажи мне, и я лично передам ей твой ответ — слово в слово." Ее глаза чуть сощурились.
"Хотя я абсолютно уверена, что эти слова разобьют ей сердце."
Разеаль остался невозмутим: ему было плевать на ее чувства, плевать на ее слезы и раскаяние — ничто из этого не меняло прошлого. Его взгляд оставался ледяным, пока он смотрел на Нериссу, и наконец он заговорил.
"Каково законное наказание за ложное обвинение в насилии?" Этот вопрос мгновенно заставил всех умолкнуть — не от сложности ответа, а потому, что никто не желал его озвучивать.
Разеаль продолжил, не давая себя перебить.
"Меня избили до полусмерти на глазах у всей Империи, публично унизили и втоптали в грязь. В меня швыряли камни, плевали под ноги и желали мне смерти." Его голос звучал спокойно, отчего каждое слово давило еще сильнее.
"Я слышал, как толпа орала, что меня следует сварить заживо в кипящем масле, подвергнуть изощренным пыткам и четвертовать. И все они называли это священным правосудием." На его губах промелькнула холодная усмешка и тут же погасла.
"Справедливость." Само это слово прозвучало из его уст злейшей издевкой. Тишина вновь сковала равнину.
София опустила глаза, а лицо Мерисы исказилось невыносимой болью.
И вдруг Нерисса резко оборвала его.
"И что с того?" Ее голос упал до опасного шепота, а воздух вокруг едва заметно дрогнул: не для атаки, но достаточно, чтобы каждый ощутил скрытую за этими словами мощь.
"Ты хочешь их смерти?" Ее платиновые глаза впились в его зрачки. "Этого ты добиваешься?"
Еще один шаг вперед, еще один вопрос.
"Ты хочешь, чтобы Селена умерла?" Ее взор заледенел.
"Хочешь смерти Селестии?" Давление сделалось еще тяжелее.
"Хочешь, чтобы их избили и опозорили перед толпой? Сварили в масле и казнили?"
"Такого правосудия ты требуешь?"
Несколько долгих секунд они не отводили глаз друг от друга.
Напряжение достигло критической точки, ведь каждый понял: разговор перешагнул черту. Речь больше не шла об извинениях, вине или раскаянии — на кон встали реальные последствия. И стоя перед сильнейшей правительницей мира, Разеаль просто смотрел ей прямо в глаза без тени страха, колебаний или сомнений.