«История Империума – уникальный случай развития человечества в космосе в условиях естественной изоляции. Даже не подозревая о существовании людей на других планетах, Гантрия Империум разрасталась и разрасталась, пока не встретила свой логический конец, как и любая другая империя. Но примечательно другое. Именно эта изолированная зона в числе первых, как показали исследования Современности, да и последних, повсеместно признала Лиеухань высшим и единственным божеством, мы же, все остальные, несколько припозднились. Да, именно высшим; не поймите меня неправильно. Мы не уделяем должного внимания всем приспешникам так называемой Всемогущей, упуская факты – именно от духа Лиеухань родились и остальные, более известные нам божества…»
Из интервью Владимира Агапова телеканалу НВТ
08.14.1489
- Серьёзно, картинная галерея?
Несложно было уговорить леди Каодай встретиться в Метанолии за несколько часов до делового совещания на работе; совсем другим испытанием стало посещение выставки шедевров изобразительного искусства системы Элая. Никогда ранее Афине не приходилось иметь дело с сопровождением слепой дамы. Ей вообще не доводилось близко общаться с инвалидами; в Общине к ним относились предвзято и в девяти из десяти случаев отдавали дефектных детей в приюты.
Приблизительно сорок два процента от всех слепых и слабовидящих людей составляют люди с врождённой слепотой. Как правило, это дети из неблагополучных районов галактики, потому что в остальных, в цивилизованных странах и объединениях, медицина легко позволяет предотвратить проявление заболевания на стадии внутриутробного развития. К какой категории относилась леди Каодай, – к инвалидам по рождению или инвалидам с приобретённой слепотой – Афина не знала и никогда не задавалась таким вопросом.
Отчего-то ей казалось, что леди вовсе не слепа. Она притворяется. Иначе этот тяжёлый взгляд она бы не ощущала своим сенсорным чувством.
- Да. Редко здесь проводятся бесплатные выставки, а если речь идёт о культурном наследии Империума, то и его мы почти не видим из-за множества разнообразных запретов. Впрочем, любое искусство заслуживает восхищения, а искусство Империума, так тесно связанное с религией, как ничто иное – самое настоящее сокровище. Тебе стоит это увидеть.
Афина нахмурилась, глядя вбок, на чёрную повязку.
- А по-моему, вам просто это льстит.
- Не исключено, - усмехнулась Каодай.
Леди постучала тростью перед собой, медленно шагая мимо приветственного стенда. С каждого угла эмблемы Собрания независимого искусства так и кричали: «Смотрите! У нас теперь достаточно денег даже для такой акции! Бесплатные картины, где это видано в эпоху торжества капитализма? Мы не подчиняемся законам Совбеза! Смотрите, мы свободны!», и Афина старалась игнорировать эту вездесущую символику. Как скоро выставка закроется после оцепления Интерполом – вопрос времени.
Людей здесь было немного. Огромные залы выставочного центра ещё не смели за порог следы предыдущей выставки, кое-где табло давали сбой и выводили неверную информацию, автонабор текста путал двух авторов, проигрыватель зачитывал аннотацию к соседней картине вместо своей. И даже такой результат заслуживал определённого уважения. Шаг против Совбеза и всех антирелигиозных активистов в центре Метанолии – серьёзный ход.
«Не хватает только выставки в честь Сехмет, чтобы сюда сбежались все фанатики и террористы», - мрачно посмеялась Афина.
Каодай шла рядом, её тихие шаги сопровождал громкий стук трости по мраморному полу галереи. Эхо отдавалась по всем высоким залам, белым, как святыня.
- Так вам нравится искусство, леди? – спросила Афина.
Они ещё не пересекли холл, и повсюду маячили другие популярные картины из-под кисти известных художников прошлого. В основном это были полотна, иллюстрирующую повседневную жизнь Старого времени: многообразные вариации свадебных обрядов, изображения горя, ужасов войн, насилия, иногда – мирные пейзажи с классическим набором деталей, состоящим из леса, озера и мохнатой живности. Никакой абстракции, никакого авангардизма. Только строгая классика.
- В некотором смысле ты можешь назвать меня ценителем, - ответила Каодай.
- А как же…
- Не все слепые рождаются незрячими. Но даже если появиться на свет без офтальмологических патологий, велик шанс навсегда лишиться этого дара, чрезмерно желая ничего вокруг себя не замечать. Это мелочи. Главное достоинство любого разумного существа – память и слух. Одним только зрением нельзя свернуть горы и раздвинуть моря.
Следующий зал, первый из трёх после холла, был отведён под выставку. Такой же белый с пола до высокого потолка, просторный и безлюдный. Повсюду теснилась навязчивая реклама: духи с Чунзана, духовные практики, новый жилой комплекс в Метанолии, собранные на Манораджан ростки чая, новый вкус синтетического кофе, гарнитура межпланетной связи, сотовые операторы, межпланетные перевозки… Казалось, из одной только рекламы на табло можно собрать отдельную выставку.
Афина старалась обращать внимание на сюжеты из Империума. Выставка изобразительного искусства системы Элая – громкое название, все знали, что под ним скрывалось.
- Знаете, у меня такое ощущение, что все эти картины я уже видела. Это оригиналы? – спросила она.
Остановившись, Каодай сложила трость ловким движением в короткую палочку.
- Чтобы отличить оригинал от копии или подделки, надо посмотреть на маркировку рамы в правом нижнем углу. Это правило применимо для картин Империума, поскольку там полотна писались на заказ, и маркировкой творцы подтверждали подлинность экземпляра, когда его покупали аристократы, - объяснила Каодай. – Как видишь, все рамки выполнены по единому стандарту. Не составит труда найти этот маленький значок.
Прищурившись, Афина взглянула сквозь толстое стекло, отделяющее стенд от зрителей. Рамка выполнена из светлого дерева, гладкая и ровная, с острыми углами. В правом нижнем углу в самом деле виднелась какая-то блеклая печать, маленькая, едва заметная. Она разглядела там тонкий вытянутый шрифт на неизвестном ей языке, обведённый каймой, словно печать.
- Да, вижу. Там что-то написано.
- Читай.
- Я не знаю языка, - честно призналась Афина.
- Буквы похожи на письменность транснационального языка, на котором общаемся мы? Если да, то подделка. Но, судя по всему, Собранию удалось раздобыть подлинные экземпляры.
Афина пригляделась ещё раз. В самом деле, это были совсем другие, не похожие ни на что символы Империума.
- Эта – оригинал, - заключила она. – Называется… «Пророк на пустоши». Тут мужчина в длинном одеянии, сидящий на камне. Выглядит напряжённым.
Каодай жестом её остановила.
- Я знаю все картины, представленные здесь. Просто скажи мне названия, и я сразу пойму, о чём идёт речь.
Словно почувствовав, с каким недоверием Афина взглянула на неё, она быстро объяснилась:
- Зрительная память. Никаких фокусов, - Каодай пожала плечами. – Когда теряешь зрение, мир, отпечатавшийся на веках, становится единственными мгновениями ясности, поэтому было бы глупо упустить и эти крохи.
- И как же вы потеряли зрение?
- Это долгая история. Идём к следующей инсталляции.
- Но тут одни картины…
- Правда?
Завернув за колонну, они наткнулись на арт-объект. Это была объёмная голограмма, иллюстрирующая нескольких сестёр ордена Бохан Таншталат в старомодной одежде, слишком сжившейся с модой Империума. Закутанные в чёрное, с закрытыми лицами и белыми накидками на голову, они стояли и смотрели, запечатлённые в истории как серые кардиналы.
Каодай не соврала – инсталляция. Инсталляция её прямых, может быть, даже кровных, предшественниц. Могущественное объединение сестёр-ведьм, которое вместе с Гантрия Империумом кануло в небытие.
«Интересно, что она думает по этому поводу?» - пронеслось в голове у Афины. И тут, как гром среди ясного неба, ей ответил знакомый резкий голос: «Что думает? Ха! Да она их даже не жалеет. Империум был скверным местом. Туда ничья рука не дотянулась. Даже моя. Время там течёт иначе. Когда здесь был расцвет веры, там… кто знает, что там творилось. Но эта женщина знает об этом. Что скажешь?»
Афина нахмурилась. Империум – далёкое место, немудрено, что даже сам дух Сехмет об этом районе высказывается неопределённо. И это странно: исполинское зло не может охватить всё человечество даже на краю вселенной? Что есть зло в таком случае, кого винить?
Воздух рядом колыхнулся, и по стеклу расползлось мутное пятно, словно кто-то на него дыхнул. Сехмет услужливо ответила: «То-то. Подумай над этим. Может, тогда ты поймёшь простую истину. Иногда мы ищем врагов там, где стоило бы заводить друзей». Но Афина отрезала все свои мысли.
- Сёстры Бохан Таншталат, - сказала она, - всем знакомые обманщицы. Я раньше не задумывалась, откуда появился орден. Выходит, они чужаки?
- Свои и чужие – относительные понятия. Для Империума на первых порах, когда появилась пресловутая система Элая, все мы были чужаками. Любой другой бы отнёсся ко всему этому сброду с недоверием, с подозрением в злых умыслах, а они поступили разумно. В этом и плоды трудов Бохан Таншталат. Вы все их недооцениваете.
Афина закатила глаза. Ей не нравились никакие иные организации из Общества Избранных, но с особенным пренебрежением она относилась к ним, к ведьмам.
- Я считаю, что религиозная организация не должна находится у власти. Такого рода управление делает мышление людей категоричным. Вспомните, что происходило в Тетткете до шестьдесят шестого, неужели это хорошо?
Каодай пожала плечами, снова.
- В Тетткете правили боевики: как они скажут, так там и будет. Их действия не имеют ничего общего с верой… Лигшаты могли быть приспешниками Фортуны, могли поклонятся Джияну, могли молится кому угодно, кто существует на деле или в умах людей, это не имеет значения. То, что их определяет – их действия.
- Правда? Что тогда определяло Бохан Таншталат? Империум ведь развалился.
Женщина поджала губы, раздумывая над ответом. Афина догадывалась – у неё уже были ответы на все возможные вопросы, которые она только могла задать.
- Их тоже определяли действия, но ещё значительнее – плоды. Главной целью сестринства до того, как те утратили свои положения на мировой арене, была работа с человеческим разумом. И своих целей они достигли.
- Выходит, та фраза, это от них?
Выражение лица Каодай вмиг стало строже.
- Нет. Ни в коем случае. Людям удобно такое положение, при котором важные и неважные решения принимает кто-то более сильный, более ответственный. Никто не хочет нести наказания за ошибки, а если нет решений – нет и ошибок, - холодно сказала она.
Афина задумалась. Женщины с инсталляции глядели на неё сурово, словно сама Лиеухань глазами голографических пророчиц пыталась покарать её за несообразительность. И снова эта пустыня на фоне… эти пески, камни, неровные углы и скалы – они преследовали повсюду, даже в городе будущего, в однотонной Метанолии, полной рекламы.
- Пройдём к следующей картине, - велела Каодай.
На соседней стене в ряд висели полотна с одинаковым сюжетом: печальная женщина в чёрном держала на руках младенца с третьим глазом во лбу, чей взор насквозь прожигал зрителя. Афине стало неловко, она отвернулась, глядя на подпись. На табло значилось: «Перед вами представлен ряд картин, иллюстрирующих горе Святой Матери, почившей в лучший мир после рождения Лиеухань. Справа на лево: «Рождение порядка из хаоса» Дж. Шиллоу, «Мадонна» Эльетто Россингрея, «Святая Мать со Всемогущей» неизвестного иконописца. Попробуйте изысканный аромат «Томлённая роза» от Чунзан Аромо! Новая коллекция ароматов…» Афина мрачно усмехнулась.
- Иконы Святой Матери, - сказала она. – Три штуки. Везде одна и та же женщина, только на последней она в традиционном наряде, а не в чёрной робе. И младенец.
Она заметила, что на лице Каодай отразилось выражение печали, несвойственное ей. Но через мгновение морщины в уголках губ снова разгладились.
- Здесь есть «Мадонна»?
- Вторая справа, - Афина кивнула в сторону полотна за стеклом. – Я вас проведу.
- Не стоит, лучше взгляни на неё сама. По моему скромному мнению, «Мадонна» наилучшим образом иллюстрирует настроение Святой Матери и её дитя, Всемогущей. К тому же, на картине есть одна очень важная деталь, связанная со многими историческими событиями Империума.
Афина послушалась, шагнув влево. С полотна на неё глядела невысокая узкоглазая женщина с характерным для святых золотистым диском за спиной, держа в слоях одеяния оголённого младенца, маленькую Лиеухань. Глаза её, глубокие и чёрные, выражали самую крайнюю степень печали – это был взгляд прощающегося с жизнью ради ребёнка. Афине, конечно, было далеко до такого рода горя, и она слабо представляла себе причину расстройства Святой Матери. Она старалась найти ту самую важню деталь.
Фон не изображал ничего примечательного. Выходит, нужно искать среди складок одежды? Но чёрна роба была сплошь чёрной, никаких лишних деталей… Афина напрягла глаза. Ничего. Икона не походила на изображения Фортуны, те выглядели совсем иначе – обычно художники прошлого использовали праздные цвета, от жёлтого до красного, писали Ларенцию радостной, с рогом, полном монет, либо с кружкой пива или бокалом вина. Не было на полотнах Общины той таинственности, какую хранили в себе иконы Империума.
Она покачала головой.
- Я ничего не вижу. Это просто… просто картина. Как и две другие. Что в ней такого особенного?
Каодай неслышно подола ближе.
- Не стоит пытаться присмотреться к картине или взглянуть на неё под определённым углом, - сказала она, - поскольку истина лежит на поверхности. Должно быть, ты пыталась увидеть сокровенный смысл на заднем плане или на одеянии Святой Матери, но суть совсем в ином. Обрати внимание на младенца.
Афина скосила взгляд ниже. Самый обычный омытый младенец, только на вид ребёнку уже месяца три, а не пару минут от роду. Щекастый и упитанный. Разве что третий глаз… но здесь он был закрыт. В этом ли дело?
- У ребёнка закрыт глаз во лбу, - вкрадчиво произнесла Афина. – Третий. На остальных картинах он открыт.
- Верно. Святая Мать ещё жива, а значит, та высшая сила, пришедшая к ней вместе с зачатием плода, ещё не покинула тело. И всевидящее око закрыто. Это очень значимый элемент, и, если бы люди побольше внимания уделяли деталям, а не целому, правда стала бы очевидна.
- Святая Мать была пре-Лиеухань?
Каодай тихо хихикнула.
- Ну, вроде того, - легко ответила она. – У тебя правильный ход мыслей. Хорошо, когда разум используется по своему прямому назначению.
На этом зал закончился. Не так уж и много экспонатов умещалось в одном, и нехотя Афина сделала вывод, что сама выставка скудна и неинтересна вольному зрителю, который в таких тонкостях искусства не разбирается. Будь у Каодай зрение, она стала бы самым главным посетителем галереи.
Следующая зона издалека выглядела поинтереснее. Помимо икон здесь расположились огромные полотна в человеческий рост, вертикальной и горизонтальной ориентации, растянутые вдоль стен. Рамы картин отличались художественным своеобразием, резные и отделанные золотом, иногда – серебром, а иногда из обычного тёмного дерева и яркой краски. Здесь, догадалась Афина, сохранились исторические сюжеты.
Это были самые обычные произведения о людской жизни. Поля битв: страдающие и умирающие, больные, брошенные, раненные и ещё живые, готовые ринуться в атаку; картины рутинной жизни: невесты и женихи, дети, леса с живностью, озёра и моря, древние деревянные корабли, новые и старые лайнеры, космос и техника Нового времени. Похожие сюжеты Афина уже видела на родине – Нун прошёл точно такой же путь к Воссоединению, как и планеты Империума. Разве что конструкция лайнеров, судя невооружённым взглядом, несколько отличалась. Когда-то научная фантастика ещё была популярной.
Каодай медленно прошлась по залу взад и вперёд, оценивая невидящим взором обстановку вокруг себя. Затем она остановилась напротив интересующей её картины и сказала:
- Взгляни-ка, Афина.
Афину это насторожило.
Полотно называлось «Жертвоприношение». Чья-то белоснежная рука останавливала мужчину за мгновение прежде, чем он вонзил бы загнутый охотничий нож в грудь юноши.
- Рембрандт, - произнесла Афина. – «Жертвоприношение». Надо понимать, это не относится к историческим событиями. Размещать такую картину рядом с космическими завоеваниями… какая безвкусица.
- Да, - согласилась Каодай. – Но в этом что-то есть, правда?
Она подняла голову, смотря сквозь чёрную повязку ей в глаза. Или Афине казалось, что она смотрела.
- Что в этом есть?
- Жертвоприношения – то, с чего начинается вера. Но картина написана почти в одно время с космическими завоеваниями, на заре Империума, и это наводит на некоторые мысли. Был ли какой-то определённый контекст? Что сподвигло автора написать именно это, пока его коллеги по цеху увлекались более современными сюжетами? Какая сила заставила его писать в старомодном стиле? Увы, на некоторые вопросы у нас нет ответа.
Афина поджала губы, глядя на картину. Мрачные цвета нагнетали обстановку, а лица персонажей – натуженные, серьёзные, словно в ритуальном убийстве они искали своё успокоение, навевали непреодолимое желания поскорее отвести взор. Интересно, как назывался этнос, откуда родом Лиеухань? Имена связанных с ней героев сильно отличались от всех остальных.
Гантрия Империум был государством единой нации.
- Но вернёмся к вопросам. Ты не просто так позвала меня, Афина. Спрашивай, что тебя тревожит.
«Резво», - подумала она. Афина сказала:
- Меня волнует моё наследство. Не то чтобы материальная его часть имеет значение… я не могу получить свой пост главы Общины. Отец готовил меня к ней, но теперь, стоило ему умереть, фамилии сразу же ополчились против, - она скрипнула зубами.
- Ничто так не сближает противников, как появление общего врага, - прокомментировала Каодай. – А потом?
- А потом мистер Канарис, этот плебей-островитянин, вспомнил про Патрисию Дивайн, мою сводную сестру. И подговорил остальных голосовать за неё и её мужа при выборе духовного лидера! Не подумайте, что я жалуюсь, просто… просто есть фундаментальные правила, которые нельзя ни менять, ни нарушать, так что из-за них можно счесть меня недееспособной на посту главы, - объяснила Афина. – Я не хочу, чтобы они забирали то, что по праву принадлежит мне.
Каодай хмыкнула. Она будто хотела что-то спросить, но промолчала.
- И ты, я думаю, хочешь, чтобы некто тебе помог с этим.
- Да. Мне надо принять решение.
Внутри Афины всё сжалось в маленькую точку. Сердце сделало ловкий кувырок, а по ладоням заструился холодный, липкий пот. Это были невыносимые ощущения.
- Ты вольна принимать любые решения, касающиеся твоей жизни. Другой вопрос в том, хочешь ли ты сама принять его, или же тебе необходим толчок. Кто-то, кто скажет тебе, что делать, - сказала Каодай. На губах её заиграла та жуткая полуулыбка, и Афина отшатнулась. – Какое решение?
- Я… я обращалась к юристу. Поскольку я женщина, принять пост я не могу. Но и Саймон, муж Патрисии, не может – он иномирянин! Так вот, юрист предложил мне заключить фиктивный брак с коренным генетерийцем, а потом сместить его. Это нехитрая афера, я справлюсь, просто… - она замялась, сжимая и разжимая кулаки.
Афина нервно потёрла руки, стёрла влагу о деловые брюки. В пиджаке ей вдруг стало жарко, хотя в галерее витала прохлада.
- И тут есть какое-нибудь «но», - закончила Каодай.
- Да. Я… ну, есть кое-какая причина, почему я не могу так поступить. Но это мой единственный шанс, и я не вижу иного выхода.
Она вновь посмотрела на полотно. Теперь оно выглядело иначе: вот юноша, её долг, её обещания и честь, а мужчина с ножом – она сама, и рука Каодай либо остановит её от непоправимого, либо подтолкнёт к нему. Мрачные цвета, бордовый и чёрный, а вместе с тем девственная бледность оголённой кожи… Афина вновь отвернулась. Рембрандт. А ниже всё та же песня: «Домено Холдинг – надёжный посредник межпланетных перевозок…»
Каодай терпеливо ждала, пока Афина соберётся с мыслями.
- Сдаётся мне, это не все трудности. Что-то случилось, Афина?
- Ну-у…
Её недвижимое лицо было как никогда выразительным.
- Так что?
- Патрисия показала мне письма моей матери-тетткетианки, - выпалила она. – Её зовут Латифа. Эта женщина… она писала моему отцу с просьбами увидеть меня, а он не отвечал. В общем-то, получается, на целую половину я тоже тетткетианка.
Но одних слов Каодай оказалось мало, её согнутые в полуулыбку губы требовали побольше подробностей. Афина вздохнула.
- И я подумала, - медленно произнесла она, - делает ли меня моё происхождение плебейкой? Раньше я считала себя патрицией, то есть, согласно одному из правил, я могла стать духовным лидером, а теперь… имею ли я право на борьбу за пост? Если кто-то ещё узнает об этом секрете… не хочу даже представлять, что со мной случится.
- Рано или поздно мы все остаёмся предоставленными самим себе, - сказала Каодай. – Ты боишься показаться парвеню?
Афина потупила взгляд о белоснежный кафельный пол.
- Конечно, боюсь. Это трагедия. Имя моего отца будет опозорено ещё больше, чем он опустил себя уходом из жизни. И моё тоже. Фамилия Мэнс перестанет быть чистой, ведь… ведь она уже не чиста. Среди нас всех только Патрисия оказалась истинной генетерийкой.
Неопределённо качнув головой, словно прогоняя ненужные мысли, Каодай резко выпрямилась. Она достала из рукава сложенную трость.
- Ты не рассказала мне о том, что мешает тебе заключить фиктивный брак. Неужто какой-нибудь обет? Или есть другие причины, о которых не принято говорить в приличном обществе?
- Да я… за кого вы меня принимаете? Все постоянно твердят мне об этом! Я не понимаю! – вскрикнула Афина. Звук эхом отскочил от голых стен. – Что это за причины, что со мной не так? Ну же, ответьте мне!
Она хотела схватить Каодай за грудки её сине-белого наряда, но вовремя себя одёрнула. Женщина не виновата. По крайней мере, точно не в этом. Афина с опустошённым вздохом опустила руки по швам.
- У всех свои дефекты. В Общине не терпят инвалидов, и под эту категорию у вас попадают многие люди. Быть может, духовная инвалидность тоже подходит… Не всем дано быть правильными по факту рождения. Иногда нужно сделать над собой усилие, вставая на истинный путь, - ласково отозвалась Каодай.
Цвета на картине всё сгущались. Рука высших сил уже не останавливала мужчину от кровавого поступка в бреду апофеоза веры. Афина прикусила губу, глядя в безумные глаза героя, широко раскрытые в ужасе и трепетании.
- Я не хочу быть инвалидом, - тихо произнесла она. – Что ещё мне нужно сделать, чтобы перестать выглядеть не так? Отсечь себе голову, ожидая, что отрастёт новая?
Каодай снисходительно похлопала её по плечу.
- Не стоит так самоуверенно уничтожать божественный дар. Сердце может обманывать, вводить во грех и даже поддаваться искушению, но разум человека чист и непреклонен. Вот мой совет: забудь о сердце. Оно тебе ни к чему, - сказала она. – Попадая в капкан, животное отгрызёт себе лапу, чтобы выбраться. Иногда нужно уподобиться братьям нашим меньшим.
- Значит, вы считаете, мне надо выйти замуж.
- Да, я так считаю. Сделай это, и ты поймёшь, что твой дефект – не более, чем пылкий плод взросления в одиночестве, без верного духовного наставника. Не волнуйся. Даже сбившись с пути раз, можно вернуться, как далеко бы не занесло исполинское зло.
Афина смотрела себе под ноги. Кто знает, говорила ли Каодай искренне, или у неё были свои планы на Общину. Быть может, и у неё нашлась собственная картина мира, раз её так увлекало искусство. И раз узы судьбы сковывали даже шею, Афина не считала себя в праве им противостоять.
- Леди Каодай, я… я не рассказала вам кое-что.
Каодай кивнула, слушая.
- Семь лет назад, когда шла миссия просвещения в Тетткете, я познакомилась там с одной девушкой. Её звали Нут. Ну, в смысле, и сейчас зовут. Она была проклятой. Так вот, по каким-то личным причинам Нут помогала мне искать место захоронения Сехмет, сопровождала меня в этой их дикой пустыне на севере, - Афина остановилась, думая, что можно озвучить, а что лучше сохранить в тайне. – И я их нашла. Мы их нашли. Но когда пришло время делать раскопки, я… я подумала… а что случится с Нут, если раскопать Сехмет? Это было так неправильно – ворошить чужое… И по моему слову эксгумация не состоялась. В этом году повторился всё тот же сценарий: мы встретились, только по разные стороны баррикад, и я снова отступила. Ничего не вышло. Из-за меня.
Повисла тишина с бормотанием фоновой рекламы в других залах. Даже шаги посетителей стихли.
- Ты жалеешь? – спросила Каодай.
Это было вопросом, на который Афина боялась дать ответ – боялась даже подумать о правде.
- Нет. Мне не жаль, - призналась она. – Я хочу… на самом деле, я хочу совсем другого, я… Понимаете, леди, мы были рождены на одной планете, чтобы быть друг с другом – я в это свято верю. Обстоятельства разлучили нас.
- И ты никогда не задумывалась, с чего бы тебе хотеть этого? Полагаешь, это обыкновенные слепые мотивы?
Афина сжала кулаки крепче. Вот-вот мужчина принесёт в жертву своего сына, этого белоснежного юношу… и никто его не остановит.
- Я думала об этом. И я знаю, - строго ответила Афина. – Это знание только усиливает мою уверенность в том, что я не должна так поступать. Я не могу. Это ещё неправильнее, чем мой… дефект.
Каодай рассмеялась, громко и пронзительно. Этот смех был подозрительно похож на хохот Сехмет в голове.
- Теперь я понимаю, - усмехнулась она. – Выбирать надо умом, Афина. Всего не съешь, всех не накормишь. К кому-то придётся обернуться спиной, но к кому – решать тебе.