«Бытует мнение, что история полна событий, когда силы света или силы добра, как угодно, обязательно берут верх над противоположными им силами. Но вот незадача – наш мир и наше общество устроены таким образом, что здесь не существует никаких сил добра. Это, скажем так, закон природы.»
Владимир Евграфович Агапов
14.15.1489
Губы Афины искривила злорадная усмешка. Только что по гарнитуре звонила Андино. Панкрат Канарис скончался в госпитале в Афилантесе. Затем она позволила Ханне вставить несколько слов, подключилась даже неизвестно откуда взявшаяся жена Панкрата, и все вместе они жаловались, что на собственные похороны он не оставил ни гроша, а потому требовались деньги из бюджета Общины. Афина им отказала, посоветовав продать благотворительный фонд, если он вообще кому-то нужен; но если уж дела совсем никуда не идут, то, как бы ни было прискорбно, придётся им покопаться в бюджете фамилии Канарис.
Как хорошо, думала Афина, что эта вселенная лишилась людей вроде Патрисии и Панкрата в относительно короткий срок. Ей на миг показалось, что теперь дышалось легче, а голова работала в прежнем быстром темпе без торможений, нелепых пауз и прочих странных задержек, которые создавали злость и ненависть.
Она медленно положила гарнитуру на место. Следом Афина позвонила в номер Лина и попросила его явиться к ней. Лин пришёл, но лицо его не выдавало человека, который уже был оповещён о смерти дяди, оставившем ему приличный дом на родине.
- Панкрат умер, - резко сказала Афина. – Болезнь его сгубила.
Первые несколько секунд Лин тупо стоял на месте с широко раскрытыми глазами. Он, вероятно, даже не знал, что дядя мучался какой-то болезнью, поскольку из дел семьи его вычеркнули после трудоустройства в ДельтаТекКомпани.
- Как, умер? – переспросил он.
- Да, умер.
Афина сдержала ещё одну злорадную улыбочку.
- Ну что же, теперь его фешенебельное поместье твоё, - она села на маленький диванчик, как раз у столика, к которому прилагался стационарный телефон отеля. – Хотя за наследство ещё придётся немного побороться. Всё таки у него жена и ребёнок…
- Ах, тётя Луиза, - рассеянно пробормотал Лин. – Ну конечно, да.
- Я проголосую за тебя на фамильном совете, когда дойдёт до выбора нового главы фамилии.
После Лин убежал готовиться к банкету Четвёрки, обещавшему случиться тем же днём и на который очень хотел попасть Панкрат Канарис в своих глубоких мечтах, но судьба – ветренная баба, а потому из всех Канарисов на него попадёт самый последний человек, какого там могут быть рады видеть. Афина осталась в тишине просторного номера. Постукивая пальцами по столику, она глядела на узорчатый палас, очень напоминавший тетткетианские ковры. Ей вспомнилась Нут, и она решила вновь позвонить в её номер.
Целая ночь прошла без сна. Афина, утомившись от душевных терзаний, смогла забыться только на рассвете и проспала лишь жалкие четыре часа по местному времени. Наутро у неё сильнее обычного гудела голова. Но приятная новость, несомненно, сумела развеять всякое неприятное настроение. И день стал бы ещё приятнее…
Нут на удивление ответила и почти без уговоров договорилась встретиться в длинном переулке за третьей береговой линией, который проходил между пересечениями главных улиц Аттрашан Парка, по обыкновению сопровождённых широкими четырёхполосными автомобильными дорогами и не менее широкими тротуарами. Словом, это было место меж самыми оживлёнными авеню города. Но переулок в такое время – то есть рано утром – не пользовался большой популярностью, и редко чужие взгляды падали в расщелину у двух стройных рядов высоток.
Наспех собравшись, Афина выскочила из отеля и пешком добралась до переулка за десять минут. Поутру оживлённые улицы Аттрашан Парка одиноко пустовали; кое-где уже пролетали электрокары, местами не выключили освещение, а в иных закутках сладкие парочки собирались расходиться кто куда. Пасть переулка раскрылась перед беглым взором Афины и, стоило ей, оглянувшись, войти, тут же захлопнулась.
По всей городской расщелине тянулись нескончаемые провода и мусорные баки. Здесь всюду раздавался смрад. Афине пришлось зажать нос, пока ящики, раскрытые на белый свет, не остались позади. Она остановилась у особенно тёмного закутка за зданием залов совещаний – такое вот местечко, по её мнению, было самым подходящим для разного рода тайных встреч, пусть и не под покровом ночи, но в столь же безлюдный час. Оставалось дождаться Нут.
В остаток времени Афина сидела на капоте разбитого электрокара, слушала гудение кондиционеров и пинала камни, то и дело попадавшиеся под ногу. Раз-другой по авеню пролетали машины. Иногда раздавалась музыка, но быстро затихала. Порой попадались чересчур серьёзные или чересчур пьяные леди и джентльмены, спешившие по своим делам. Когда время перевалило за полчаса мучительного ожидания, по тротуару авеню прошагала небольшая группка купающихся с надувными животными, кругами и матрасами, все в пёстрых купальниках да соломенных шляпах. Афину сковала зависть к их беззаботному отпуску.
Она думала, что, хоть на секунду увидев Нут, вмиг избавится от тягостей жизни.
Нут пришла ещё немногим погодя. Выглядела она неважно: под глазами на сероватой коже залегли тёмные круги, а лицо словно осунулось – щёки впали, и это тонкое, неуловимое выражение, теперь превратилось в тревожное и беспокойное, лишённое грациозности, быть может, даже привычной ей гордости. Должно быть, она тоже не спала. Афине стало интересно, почему. Спрыгнув с капота, она поздоровалась с Нут коротким рукопожатием.
- Ещё не надумала улететь в Афилантес? – спросила она. – Банкет заканчивается в шесть вечера по местному времени. Первый спейслайнер отправляется уже в восемь. И, ты знаешь, я найду там места.
- Нет, нет, - Нут устало покачала головой. – Я так не могу.
Губы Афины вновь искривила невесёлая усмешка.
- Ах вот как. Я хочу знать, почему.
- Нет, это…
- Нет! – воскликнула она. – Вот, что ты мне говоришь, когда я готова сделать для тебя что угодно, да? Нет! Можно одеться в какой угодно костюм, Нут, но всегда будет видно, кто ты есть и где твоё место. Уезжай со мной.
Вмиг выражение Нут из беспокойного обратилось в хладнокровное, и Афина немного пожалела о своих словах. Она отпрянула назад. Металлическая крышка капота упёрлась в ноги. Но очень скоро секундный страх улетучился.
- Ты должна быть счастлива, что кто-то вроде меня обратил внимание на кого-то вроде тебя, - добавила Афина, пусть не без опаски – голос её стал тише.
Нут сделала ещё шаг. Афина слезла с капота, её туфли твёрдо упёрлись во влажную мягкую землю, и она ощутила, как внутри растёт непомерная уверенность в каждом собственном слове – именно таким чувством тешат себя все богатые и состоятельные люди, подумала она. И кто только стоял перед ней! Бедная женщина из страны третьего мира, которая не сегодня завтра окажется разделена между соседями? Женщина, которая служит несуществующей родине и занимается унизительными делами. И ей Афина радушно протягивала руку помощи…
Да, не зря говорят – не кусай руку, которая тебя кормит.
Вся загадка, вся таинственность и недоступность, присущие Нут, тут же улетучились, и теперь Афина смотрела на жалкую оставшуюся часть. Здесь не было поводов для гордости. Не было поводов смотреть свысока. Нут, в самом деле, представляла собой никуда не годного человека; разве что Афина могла её пристроить в цивилизованном мире, но и то лишь мести полы или, скажем, прислуживать в имении Мэнсов. Однако она, эта гордая бедная женщина, самодовольно отказывалась от подачек свыше. Кто ещё станет бегать за ней!
Афине вспомнился почивший Панкрат. О, этот мужчина, несомненно, тоже мнил себя царём. Но покуда она жила ещё на белом свете, каждый ничтожный человек будет знать своё место.
Тем временем Нут набралась смелости заявить:
- А кто ты, Афина?
Злость вскипела в груди.
- Кто я? А ты, наверно, не знаешь, кто я? – Афина встала впритык, и грудь Нут упиралась в её собственную.
- Я не вижу в тебе человеческого достоинства, - равнодушно сказала она.
- Да? Вот как. Что-то я никак не припомню, чтобы у нации никчёмных людей было человеческое достоинство.
Нут хотела бы ответить, но смутное чувство заставило её самую малость сдать назад. За секунду Афина сообразила, что сейчас произойдёт. Замахнувшись, Нут сжала ладонь в кулак – и он замер в считанных миллиметрах от лица Афины. Воздух кругом заблестел. В ушах стоял треск, словно разгорался пожар, словно ряды небоскрёбов обратились полыхающим лесом; кожу обдало жаром. Но вскоре Нут опустила руку и резко отпрянула. Абсолютная защита обрушилась.
Потирая костяшки пальцев, отдающие тупой болью, Нут медленно двигалась назад, пока не наткнулась спиной на нечто гладкое и, казалось, ледяное. Это был высокий мусорный бак. От него несло гадким тухлым запахом, но Нут его не слышала; все её чувства застыли на озлобленном лице Афины.
- Эй… эй, Афина, я…
Голос её дрожал. Дрожали и руки, и даже колени, оттого ноги нет-нет да подкашивались.
Первый удар пришёлся в живот. Нут скорчилась. Меткие удары градом осыпались на голову, ноги и грудь; Афина не стеснялась бить острыми концами туфель, не стеснялась давить каблуком. И Нут ничего не могла сделать. В один момент – стало быть, когда мысль ударить Афину пробила набатом в голове – силы покинули её, и она ощущала себя неказистой тряпичной куклой, которую мотало из стороны в сторону, пока её хозяин умело дёргал за ниточки.
На другом конце переулка послышалось шевеление расторопных тяжёлых шагов. Афина отняла руку от её лица, оглянулась по сторонам. Где-то за домами брёл мужчина. Она стёрла кровь о серую форму Нут.
- Может, это заставит тебя передумать.
И она быстро скрылась в недрах бетонных джунглей, на ходу поправляя чёрный костюм.
Нут задрала голову к небу. Серебристо-голубой небосвод над Аттрашан Парком сегодня заволокли свинцовые тучи; вот-вот должен был начаться затяжной тропический ливень. Вопреки прежним мечтам о влаге, Нут хотелось бы снова оказаться в сухой пустыне, ощутить удушающий зной и раскалённый песок под ногами. Её одолевала тоска по родине, и она понимала, что никогда больше туда не вернётся. Все родные и близкие, даже Сехем Лаша, кем бы он на самом деле ни был, навсегда остались позади – впереди поджидала только вечная тьма. И мать, и отец, и тётка – все они обречены продолжать влачить существование в этом суровом мире под властью чужих людей на тетткетианской земле.
Она вспоминала о Саиде и только надеялась, что тот умер без мук.
Тяжёлые шаги тем временем приближались.
Раздался гром, и небо разразилось проливным дождём. Словно пелена, он застилал взор – в конце переулка силуэты мусора, человека и зданий стали нечёткими, начали медленно расплываться. Нут отвернулась. Голова её безвольно откинулась на смрадный бак, а руки крепко сжимали серую форму, мокрую и местами окроплённую капельками крови.
Мужчина оказался совсем рядом. Ливень смазал его суровые черты; влага, эта живительная сила, непременно развращала любого жителя пустыни, какой оказывался под её влиянием. Щёлкнул предохранитель лазерного бластера. Нут подняла взгляд – мужчина был всё тем же халлидом, чей голос раздавался в сети без акцента, тем, кто настиг её в том же переулке.
Ничего не сказав, он нажал на курок, а после пустил луч и себе под подбородок.
В полдень по местному времени четверо последних халлидов, находившихся на Манораджан, ворвались на первые этажи двух «холлов», стоящих как раз по той улице, где ещё тем же утром в лучший мир отправились Нут и тетткетианский военный. За собой они унесли жизни по меньшей мере двух десятков бизнесменов и трёх членов совета Конвенции, впрочем, самые главные экономические воротилы человечества всё таки остались живы. Капитан Валентайн в то время рвал волосы на голове, курируя одновременно этак десять допросов людей подозрительный внешности; как только младший сержант донёс ему о происшествии на Аттрашан-сити авеню, он мигом бросил всё и примчался к полыхающим небоскрёбам. Но в одном всё же повезло: вопреки догадкам Нут, конструкция «холлов» оказалась достаточно прочной, чтобы не позволить обрушиться целому многоэтажному зданию. Так или иначе, их стоило признать аварийными и отправить в очередь на капитальный ремонт, а быть может и вовсе закрыть. Второй вариант представлялся маловероятным.
Джек Винковски узнал о происшествии прежде, чем младший сержант успел сообщить о нём Валентайну. В то время ему повезло возвращаться в номер с позднего похода на закрытый пляж. Жена было поинтересовалась, что там стряслось, и генеральный секретарь сумел сохранить лицо. Вскоре ему тоже пришлось явиться на место трагедии. Стоя по другую сторону, смотря на оцепленную территорию и внимая мигалкам скорой помощи, местной, Новой полиции и прочих служб, Винковски мрачно думал: Нил Рейн был прав. Он стал дожидаться его звонка.
В то же время сам Нил не посчитал необходимым явиться на место происшествия. Согласно его мнению, Совет безопасности не имел к трагедии никакого отношения, в отличие от Интерпола, которым теперь предстояло пройти всяческие затяжные и унизительные процедуры, связанные со следствием, судами и отставками. Это, на самом деле, легко было доказать, ведь совет Конвенции, а вместе с ним и Пангалактический Верховный суд, обязательно встанут на сторону Совбеза, покуда значительная часть членов обоих советов имела ближайших друзей в организации.
На исходе дня Нил стоял на балконе. По правую руку пристроилась миссис Рейн, в этот день особенно печальная. Долгое время они молчали; наконец, когда очередная сигарета дотлела до фильтра и Нил щелчком сбросил её вниз, миссис Рейн осторожно спросила:
- Уже известно, сколько пострадавших?
Нил взялся за следующую.
- Двадцать пять погибших. Ещё около двух сотен получили серьёзные ранения и ранения средней тяжести, - тихо ответил он. – Ни мистер Соболев, ни мистер Савин, ни даже господин Васильев и госпожа Яковлева не пострадали, значит, ничего не изменится. Подобные случаи происходят хотя бы три раза в системный год.
- А как же обычные люди?
- Ах, обычные люди. Поверь мне, дорогая, будь кому-то дело до обычных людей, да пусть даже до бизнесменов средней руки, халлидов и в помине бы не было в Аттрашан Парке.
Над ними снова зависло молчание. Нил расправился с очередной сигаретой, но вдруг обнаружил, что пачка пуста, и велел жене послать служащую отелю за следующей. Они ему, признаться, не особо и нравились; а всё таки знакомый едкий вкус придавал ясности ума, когда он грозился помутнеть в любой момент упущенной бдительности.
Служащая отеля явилась через десять минут. Следующая пачка вошла в оборот. Миссис Рейн рассеяно глядела на волнующийся океан, столь же беспокойный, как её нутро. Одновременно она переживала две тревоги: сугубо личную и социальную, поскольку была женщиной глубоко сострадающей ко всем окружавшим её людям.
- Ты знаешь, Нил, я подумываю завести ребёнка, - медленно произнесла миссис Рейн. – Но я боюсь за его судьбу.
Нил стряхнул с сигареты пепел.
- Боишься? С чего бы? – его губ коснулась кривая усмешка. – В такой семье ему надо будет только успевать радоваться жизни. Мы сможем позволить ему любой каприз.
- Конечно. Я в тебе не сомневаюсь. Видишь ли, Нил, я думаю над тем, что будет с нами – со мной и ребёнком, - если тебя не станет. Все эти дела… большой бизнес, большая политика, в общем, большие люди… Господа из советов могут сместить тебя в любой момент. А что останется нам?
- Ну, у меня, в конце концов, будут кое-какие деньги и имущество, - Нил задумчиво потёр затылок.
Миссис Рейн решительно развернула мужа к себе, глядя на него снизу вверх. Пальцы её сжались на качественной ткани искусного пиджака совбезовской формы.
- Послушай, Нил, я безмерно тебя люблю. Но с тех пор, как ты ушёл из Новой полиции… я всё чаще замечаю, что ты перестаёшь быть самим собой. Этот новый мир меняет тебя, меняет безвозвратно. Ты и сам в душе понимаешь, к чему приведёт твоя новая дорога, - она нежно погладила форму. – Я бы хотела попросить тебя…
- Уволиться? – Нил вскинул брови, улыбнувшись. Он отнял руки жены. – Нет, нет, дорогая, всё не так просто. Будь я всё ещё детективом, мы бы сейчас не стояли здесь. Только посмотри, какой вид! Какое это замечательное место! И мы можем видеть такие места когда угодно и сколько угодно. Разве оно того не стоит? Ты можешь иметь всё, что хочешь. И я могу. И наш ребёнок сможет.
- Нил…
- Я не стану никуда уходить. А если и стану, то вернусь в совет директоров, когда там появится вакантное местечко, - решительно отрезал он.
- Но я волнуюсь за тебя! – в сердцах воскликнула миссис Рейн.
Выражение Нила похолодело.
- Нет, дорогая, ты волнуешься о себе. Моя судьба тебе безразлична – ты ведь уже назначила мне смерть. Хочешь завести ребёнка? Без проблем. Я тоже давно хотел завести ребёнка. Тебе будет, чем заняться, и ты перестанешь лезть в мою работу.
Миссис Рейн сдержала слёзы. Она ушла в спальню и с тех пор, до конца пребывания с мужем в Аттрашан Парке, не обмолвилась с ним ни словом, и Нил тоже упорно её игнорировал.
Наступила полночь. Метанолийские часы отбили ровно двенадцать. Фестиваль был признан трагически завершённым.