«Запомните, кадеты, халигшат – единственное возможное будущее для Тетткета, когда мы все будем живы и счастливы, когда наши родители, наши дети и внуки будут ходить по этой земле, когда наши предки и потомки будут знать, что мы – хозяева этих мест… Только вы можете привести нас в это будущее.»
Али Хадджан
02.05.1478
Отпуск в кадетском корпусе выпадал на начало года Нун. В пустыне сложно было определить, конечно, какое сейчас время - весна, зима, а может лето, - и сероватая природа, местами желтоватая и оранжевая, в это время становилась ещё скуднее и ещё гораздо более унылой, чем месяцами ранее. Ночью морозец сковывал дома в Сатме, днём палило солнце. Всё оставалось на своих местах, казалось людям, а при этом календарная осень всё крепче наступала на тетткетианскую землю.
Нут вернулась к вечеру, когда все уже успели собраться дома. Мать, отец, старуха и тётка с годовалым ребёнком – все дома. Не хватало только брата, но о нём она собиралась поинтересоваться за ужином.
Мать поставила на стол парочку тарелок, затем тётка принесла казан, полный мясного блюда с тестом, выгрузила длинный и толстый кувшин ароматной настойки на местном кислом фрукте, с виду похожем на вишню. Тут же за столом возник отец, как всегда, посасывающий трубку и при этом не отвлекающийся от чтения жухлой книжки из центральной библиотеки. Последней пришла старуха – той шёл уже восьмой десяток, и она видела лишь одним глазом, при том со слухом у неё за последний год проблем только прибавилось. Осталось последнее свободное место, а Саид всё не показывался. Мать принялась раскладывать еду по тарелкам; тётка ей помогала.
- Ну, как дела на учёбе? – спросила мать. – Так и не думаешь перевестись?
Нут покачала головой.
- Нет, не думаю. Всё в порядке, - сказала она. – А где Саид?
- А-а, так он, наверно, загулялся с друзьями. Скоро объявится, вот увидишь. Мы его так подолгу ждём, - вклинилась тётка, покачивая ребёнка. – Так, бывает, даже не приходит домой после десяти утра. Вот и сиди жди его!
- Да, всё время где-то пропадает, - продолжала мать. – Фарад, когда ты займёшься его воспитанием?
Отец высунул трубку изо рта и отвлёкся от книги, но лишь для того, чтобы рассеяно пробормотать:
- Да нечего его воспитывать, Айша, уже не маленький. Сам всё понимает, - и он снова утыкался в жёлтые странички, а глаза его начинали бегать по строчкам.
- Ну да, маленький! – возмутилась мать. Однако больше она ничего не сказала, и вместе с тёткой они опустились на свои места. Поговорить им было о чём.
- А ты знаешь, Айша, и правда – пусть Саид сам решает, где ему ходить и во сколько. Покуда уж человеку хочется спечься на дневном солнце, он может жить, как на западе или на юге. А от теплового удара его потом лечить будут в стационаре, - сказала тётка.
Мать разочарованно покачала головой.
- Да где уж тут… закрывают последнюю больницу. Слышала, ну? Главного врача на днях арестовали.
- Да ну! Прям арестовали? – тётка неподдельно вытянула лицо. – А за что? Небось сдирал с больных в три раза больше?
- Нет, нет, обычный был главврач. Да я его сама лично знала, помнишь, нет? – мать покрутила руками. – Когда мы только с юга переехали, меня ужалила одна мелочь, так, скорпиончик; вот мы и пошли к нему. Только всё не вспомню, как ж его звали… Хасан? Да может Хусейн?
Тётка протянула долгое «а-а!», и Нут поняла, что память её прояснилась.
- Да, точно! Хусейн же его звали, да. Ты знаешь, Айша, как ни думаю о нём, так всё кажется мне нормальным человеком. Обычный мужчина, скажем, ну врач как врач. Ничего плохого за ним не могу вспомнить, - она нахмурилась. – И что, за что арестовали-то?
Мать поджала губы.
- Ой, там мутное было дело, я особо и не слушала. Помнишь, выходили на днях на рынок? Так там две женщины обсуждали вот эту больницу, вторую районную, ну я и стояла рядом. Говорят, мол, облава, - на этом слове мать нарочно широко раскрыла рот, словно оно-то и было зерном истории. – Ну вот его и арестовали. Да стало быть, кто-то закинул весточку, что водятся за ним всякие скверные дела.
- А-а, так уж скверные дела…
И мать закивала головой. Тётка поджала плечи; ребёнок у неё на руках посасывал палец, будто тоже слушал, о чём женщины сплетничали. Он был совсем крохотный. Нут смотрела в его большие чёрные глаза, ярко выдающиеся на фоне сероватой кожи, прежде чем ей не захотелось отвести взгляд.
- Ну ты уж знаешь, как это делается. И вот приехал во вторую районную наряд интерполовцев, а потом уже выводили они главврача под руки, да не его одного. Пара заведующих ещё, пара медбратов, ещё несколько медсестёр. Кто ж знает теперь, куда они пропали.
- Прям уж пропали?
- Да вот ни слухом ни духом о них больше не слышно. Ну и посадили в свободные кресла иномирян да иностранцев, - заключила мать. Лицо её потускнело. – Ну, не будем о плохом. За едой всё же…
- Правильно, не будем, - пропыхтела тётка. – Рассказывай, Нали. Как у тебя дела? Командир сильно строгий?
Нут постучала пальцами по столу, раздумывая над ответом. Нет, командир, конечно, в корпусе был один-единственный и выбирать кадетам не приходилось, однако ж вопрос требовал такого ответа, за которым не последовали бы новые вопросы, потому что в деликатном деле обучения присутствовали некие подробности, не требующие освещения в кругу семьи. И Нут пообещала промолчать или улизнуть, если всё же диалог до такого дойдёт. Поэтому она сказала:
- Строгий, да. Как любой военный. Но я его видела только пару раз.
После она вновь вернулась к тарелке. Готовила мать по-прежнему вкусно; одно только мясо в казане чего стоило. А тётка не унималась с расспросами.
- Кормят-то вас как? Съедобно?
- Ну нормально, да.
- А спите вы где? Все в одной казарме?
- Нет, по четыре человека в комнате.
- А с расписанием как? Сильно загруженное? Что, есть хоть там окошко на отдых?
- Есть, конечно.
Прежде, чем беседа успела надоесть, вмешалась мать.
- Да не тревожь ты человека. Доедите – вот тогда и разговаривайте. Всему своё время, - строго сказала она. Тётка мигом смолкла.
Тётку звали Хадиджа. Сколько Нут себя помнила, она жила с ними в одном доме, но ни разу не выходила на работу. Её содержал отец – Хадиджа была его сестрой. И пока мать успевала сбегать на работу, занять маленькую Нут и приготовить обед, а порой и ужин, Хадиджа, как правило, пропадала где-то в городе. Куда она ходила и зачем, Нут не знала, да никто ей не рассказывал. Но в один день мать обнаружила, что Хадиджа беременна. Тогда разразился страшный скандал.
В те времена Нут ещё не уехала в кадетский корпус – пока идея была на этапе обдумывания. И вот, одним мирным днём, когда уже пришло время ложиться спать, покуда солнце взошло в зенит, Хадиджа вернулась домой после суток отсутствия. Отец встретил её с допросом. Они долго, очень долго разговаривали в гостиной, сидя на диване, а Нут и Саиду мать велела оставаться в спальне. Спустя минут двадцать дотошных разбирательств послышался громкий мужской крик (сейчас Нут уже не могла вспомнить, кто о чём кричал); и это было удивительно, ведь с детства она привыкла к безучастному и совершенно неконфликтному отцу. После Хадиджа сидела на диване, как приросшая, и долго плакала.
На следующий день мать всё таки обнаружила секрет пострашнее, и всё повторилось снова. Даже старуха, едва продрав глаза, доковыляла до гостиной, принявшись вставлять словцо-другое через каждую реплику то отца, то матери. Саид тогда притаился за стеной арки, отделяющей гостиную от длинного коридора. Потом он рассказал, как отец замахнулся на Хадиджу, и как матери пришлось его остановить и увести в их общую спальню, и как старуха хриплым голосом долго поучала её о правилах приличия. Старуха припомнила наказание за блуд – раньше, во времена халигшата, за такое женщину забивали камнями, так что Хадидже, мол, ещё повезло.
С тех пор тётка не уходила из дома без матери. Отец, конечно, позволил ей оставить ребёнка; в ином случае совесть бы его изъела. Он не пытался выяснить, кто его отец, даже не расспрашивал больше тётку, как так вышло, да речи об отказе или, чего хуже, прерывании беременности ни разу не шло. Потому-то Нут уважала своего отца.
И Хадидже не оставалось ничего иного, кроме как беспрекословно слушаться людей, в чьём доме она жила и растила ребёнка.
- Скажи-ка, Нали, чему вас учат в кадетском корпусе? Что вам говорят об истории тетткетианского народа? – прохрипела старуха.
Нут забегала глазами по столу. Тарелка её опустела. Старуха сидела прямо напротив, и она не могла отвести от неё взгляда, не могла оставить вопрос без ответа. Старую женщину в этом доме, безусловно, уважали побольше матери и отца.
- Ну… - протянула Нут, - как есть, так и говорят. Про обе кампании, про другие войны, про халигшат и новые времена.
- А-а, хорошо бы им говорить всё как было, - сказала старуха. – Новые времена – самые тёмные для нашей страны. Не забывай об этом, Нали, ни за что не забывай… и не попасть тебе к иномирянам, Сехмет’а-сахха.
Над столом тяжёлым воздухом зависла тишина. Старуха была, пожалуй, последней, кого Нут знала, кто ещё произносил такие слова. Услышь её посторонние, и ей бы не поздоровилось. Отец выразительно кашлянул; изо рта у него клубом повалил сероватый дымок. Мать смотрела ровно вниз, тётка делала вид, что поправляет ребёнку одежду, и только Нут одними губами прошептала: «Сехмет’а-сахха».
Тут в прихожей послышалось шевеление ключей в замочной скважине, дверь распахнулась и быстро захлопнулась обратно. Мимо гостиной, прямиком в ванную, метнулся Саид. Мать крикнула ему вслед:
- Ужин на столе, Саид, не засиживайся!
Но из ванной донеслись только нечленораздельные обрывистые фразы и шум воды. Нут это насторожило. Мать, однако, не придала этому никакого значения, а отец перевернул очередную жухлую страничку книжки. Когда Саид пулей вылетел из ванной, до их слуха донеслось одно:
- Да я не голоден, не хочу.
И он скрылся в недрах спальни. Нут вопросительно посмотрела на мать. Та пожала плечами.
- Да не спрашивай. Он постоянно не голоден. Небось есть всякую дрянь с рынка, к какой даже подходить страшно, - равнодушно сказала она. Тётка хотела было вставить слово, но ребёнок ей помешал – малыш начал пронзительно реветь, видимо, утомился от ужина и ото всяких разговоров.
- А поди-ка ты уложи его, Хадиджа, - велел отец.
- Ну куда уж его укладывать? Рано, так он и не уснёт до утра. Надо бы с ним погулять, - возразила тётка.
Отец посмотрел на неё поверх книги и снова повторил, мол, чтобы шла спать вместе с малышом, не вынимая изо рта трубки. После он умиротворённо погрузился в чтение. Нут могла видеть, как в его глазах отражаются яркие события тетткетианского эпоса: вот какая-нибудь девушка, первая красавица южного горного аула, сбегает от бедного юноши, а тот вынужден бороться за неё со взрослым воином на страшной дуэли посреди голых скал. И они стоят на утёсе; юноша, схватившись за саблю, кидается в бой первым, а потом…
Впрочем, Нут решила не занимать себя кратким изложением классики тетткетианской литературы. После ужина она помогла матери помыть посуду и отнесла тарелки да миски на наружную решётчатую сушилку – такое нехитрое приспособление, которое вешали за окном кухни, чтобы вся влага с чистой посуды испарялась сразу на улицу и не задерживалась в доме. На сердце у Нут было неспокойно; она ушла проведать Саида, так и не явившегося более в гостиную.
Свет в комнате не горел. Одна кровать – кровать Нут – сиротливо стояла, застеленная выцветшим покрывалом, а на другой лежал Саид, отвернувшись к стене. Она не стала включать лампочку, только зажгла одинокий ночник. Свет блеснул в тёмной спальне, и по чёрным внутренним ставням запрыгали мелкие огоньки. Нут присела на край кровати брата. Тот не сказал ни слова.
- А ну, повернись, - сказала Нут приказным тоном.
Саид недовольно что-то промычал, но поворачиваться не стал. Их разница в возрасте составляла сущие пустяки – какие-то пять лет, но Нут, силу небывалой осознанности, считала себя обязанной быть в курсе любых личных дел брата. Поэтому она не сдавалась.
- Повернись, Саид, - повторила она. – Давай, хватит капризничать.
Но ответа вновь не последовало. Нут встала, схватила брата за плечи и силой заставила лечь на спину.
Она подавила вздох удивления. Под глазом у Саида красовался чернеющий синяк, у разбитой губы набухла шишка, а над ней застыла тонкая полоска тёмно-красной крови. Саид скорчился, и Нут пришлось его отпустить. Она снова села на кровать.
- Ага, вот оно что, - медленно пробормотала Нут. – Ну и кто тебя… так?
- Отстань, Нали, - злостно буркнул Саид.
- Что, тётка отучила тебя от уважения к своей семье? Садись и рассказывай.
Саид задышал громче. Нут немного помешкалась, подумала и всё таки осторожно погладила брата по голому колену. На коже у него проступала длинная ссадина. Нахмурившись, Нут отняла руку.
- Нет, так не годится. Что случилось, Саид? – спросила она. – Если ты мне не скажешь… я, ну… мать перестанет отпускать тебя гулять днём. Вот так.
- Тоже мне! Я не буду ни у кого отпрашиваться, - воскликнул Саид, но быстро притих. – Ничего со мной не случилось.
- А ну прекрати паясничать! Сядь, Саид, и расскажи мне.
Наконец, Саид сдался и сел. Он сначала провёл руками по лицу, потом опустил на колени, потом ещё раз провёл по лицу и вздохнул. Чистосердечные признания всегда давались ему тяжело.
- В общем… - начал он, - в общем, ну, так-то ничего особого не случилось. Так вышло, что я хожу в школу по дороге, которая проходит через пустырь у поля. А там ошиваются всякие парни. Ну и мы с ними как-то повздорили, а они… а их было больше…
Нут покивала головой. Саид утёр кровь, и теперь красная полоска тянулась по его руке.
- Это типа «их территория». И мне бы лучше обходить её стороной – так они сказали. А я не согласился. Ну и… вот, вышло как вышло.
- А сколько их было? – спросила Нут.
- Да человека три или четыре. На вид не сильно старше, - Саид откинулся назад, на кровать, а ноги вытянул. – Ну, понимаешь, будь их меньше, я бы устоял! Да я им даже всадил разок. А может два. Я сильный, Нали, не смотри так.
Нут коротко улыбнулась, но улыбка быстро сошла с её лица. Она стала вспоминать, где тот пустырь, через который они ещё ходили в школу годами ранее, кто там ошивался и кто мог появиться. Пустырь, на самом деле, лежал в мирном районе; за футбольным полем обычно бегали собаки, покуда с другой стороны улицы дымили маленькие ресторанчики и кафе, а людей там не встречалось. Лишь редкими днями, когда шпану угораздило прогуляться под яростным солнцем, они наблюдали, как на том пустыре в кругу стоят вооружённые до зубов пангалактические полицейские и смотрят в окна.
- И часто ты их там видишь? – вновь спросила она.
- Ну нет… это, наверно, третий раз. Раньше эту глушь никто не обхаживал. А тут вот появились.
- Ясно, - протянула Нут. – Думаешь, сейчас они там?
- Конечно, куда уж денутся.
- Тогда идём. Покажешь, кто они такие.
Резко сев на кровати, Саид замотал головой.
- Ну нет! – заныл он. – Да я просто буду ходить по другой дороге, делов-то. Просто через пустырь было короче. А по улице вот, хотя бы повеселее будет. Не надо с ними ничего делать.
- А это я сама решу, - равнодушно ответила Нут. – Давай, идём.
Они тихо собрались и вышли с заднего хода, ведущего через маленький садик со старым деревом и двумя рядами жухлых клумб. Дрога к пустырю вела через самые страшные кварталы Сатма. Это были такие кварталы, где дома стояли друг на друге, а между ними тянулись кривые улочки, сплошь заставленные велосипедами и самокатами, всяким хламом, пустыми ящиками да прочими вещами, какие обычно в Тетткете было принято хранить на улице. Частенько на улочках попадались собаки – облезлые озлобленные псины, постоянно голодные, но готовые есть, казалось, только человечину. В кварталах постоянно раздавались загадочные крики, смех, ругань и бытовой шум вроде звона посуды. Такой была дорога Саида до школы.
Кварталы оканчивались сплошной стеной нагромождённых друг на друге каменных зданий. За стеной шла широкая автомобильная дорога; немного выше, на надстройке, по воздуху тянулся свежий монорельс-путь. Красивая стеклянная станция на подъёме блестела в ночном свете двух лун. Они перешли дорогу и оказались, наконец, на пустыре.
Никому доподлинно не было известно, что сподвигло иномирян-проектировщиков оставить именно этот пустырь в своём первозданном виде, тогда как на всех прочих проплешинах города после шестьдесят шестого мигом выросли новые белокаменные дома. Иногда дома становились центрами районной администрации, иногда – больницей, чаще всего же они превращались в школы и в средние профессиональные учебные заведения. Но даже если дома и оставались жилой площадью, тетткетианцам не продавали в них квартиры; они полноправно принадлежали приезжавшим в Тетткет иномирянам и иностранцам.
А пустырь за стадионном стоял себе нетронутый, не очерченный красно-белыми лентами и не обременённый голографической табличкой с паспортом объекта. Когда иномиряне взялись за их район, мать Нут переживала, что грядущая стройка перекроет Саиду дорогу до школы и что, в сущности, она многим подпортит жизнь. Покуда строили круглые сутки, густонаселённые кварталы массово лишались сна от бесконечного грохота. Но пустырь злая участь обошла стороной.
Нут и Саид скрылись за блоком мрачно гудевшей трансформаторной будки. Со всех сторон на пустырь доносились звуки бурной ночной жизнедеятельности Сатма, но городская проплешина в гордом мраке хранила молчание. Тут на стадионе зажгли яркие прожектора, и полоски света упали на мальчишек, болтающихся на перилах уличной сушилки белья.
На вид им в самом деле нельзя было дать больше одиннадцати-двенадцати лет. Они, вероятно, жили в кварталах – мальчишки были худыми, но достаточно озлобленными, чтобы, проводя целые дни без присмотра, выучиться самым скверным делам.
- Эти? – спросила Нут.
- Да, они, - ответил Саид. – Самый злобный – вот этот высокий. Его выгнали из школы месяца два назад.
- Почему?
- Ну вот уж не знаю, - зашептал он. – Кто-то говорил, что его родителей посадили, а платить стало нечем. Он, наверно, тоже потом в кадеты пойдёт.
Нут посмеялась.
- Нет, в кадетский корпус беспризорников не берут.
Саид в ответ молча пожал плечами. Нут продолжала изучать мальчишек. Пока никто не пересекал пустырь, они казались совершенно безобидными ребятами, но стоило неосторожному ребёнку сунуться на «их территорию»… Тем временем жертва показалась на горизонте. Саид зашевелился, подёргал Нут за штаны и сказал, что мальчик, завернувший на пустырь, был его одноклассником. Хулиганы уже окружили его.
- Эй, Нали! Мы не поможем ему? – громко зашептал он.
- Зачем? – удивилась Нут. – Я хочу посмотреть, что они станут делать. Пусть поколотят его. Не убьют ведь.
- Да так же нельзя! Человек в беде. Надо ему помочь, ну?
- Ах, Саид, если бы все люди так думали, ты вернулся бы домой целым и невредимым. Но мир, увы, не таков, - тихо сказала Нут.
Когда они отвлеклись от разговора и вновь уставились на группу беспризорников, мальчишки уже во всю били ногами одноклассника по лицу, по животу и, в общем-то, по всему телу. Тот, который на голову превосходил остальных, прокричал ему что-то. После хулиганы отлипли. Одноклассник соскрёб себя с земли, быстро собрал разбросанные вещи в сумку и пулей скрылся в кварталах; он пробежал мимо, даже не заметив прятавшихся за трансформаторной будкой Нут и Саида.
- Как думаешь, долго они здесь будут? – спросила она.
Они медленно стали сдавать назад, но на сей раз решили обогнуть квартала по оживлённой дороге, проходящей от пляжа прямиком к центральному рынку.
- Не знаю. Может, до рассвета или часов до десяти. Но когда солнце будет в зените, они-то точно разбегутся по домам. Даже тот высокий, - понуро пробормотал Саид, опустив голову. – А всё таки надо было ему помочь…
Нут махнула рукой.
- Ничего. Те парни ещё получат по заслугам.
Так они спокойно вернулись домой и в остаток ночи каждый занимался своим делом. Нут рассказывала матери о днях, проведённых в кадетском корпусе, об их командире, человеке по имени Сехем Лаша, но умолчала о встрече с Али Хадджаном, случившейся ещё в самом начале учебного года; Саид пыхтел над домашними заданиями в комнате. Отец к полуночи разделался с книгой и тоже присоединился к посиделкам в гостиной. У него не нашлось к Нут вопросов. Он сказал лишь, когда мать отошла в сад, что отныне Нут следует посвятить себя службе родине – то есть по окончанию учёбы в обязательном порядке отправиться в армию, на что Нут ответила: «Да, конечно, я так и собиралась поступить».
Следующим вечером Саид в школу не пошёл – мать, увидев на его лице безобразие, велела ему не показываться из дома без присмотра; так он просидел весь день, покуда северные тетткетианские школьники ходили учиться во вторую смену, то есть с началом заката и до позднего вечера, на пару с отцом перед телевизором. Тот потом отвёл его развлекаться в городскую библиотеку. Мать и тётка после захода солнца ушли на рынок. Нут осталась наедине со старухой, которая скрывалась где-то в глубине спален, ожидая своей неминуемой кончины. Старуха была не словоохотлива и предпочла одиночество.
На заднем дворе Нут отыскала кусок тяжёлой металлической трубы, оставшейся в маленьком сарая с тех пор, как отец пытался наладить систему автоматического полива в саду. Надо сказать, семья Нут была из числа зажиточных столичных тетткетианцев – они могли себе позволить тратить воду на скромные клумбочки и деревцо. Вместе с трубой она пересекла кварталы и снова оказалась на пустыре.
Прожекторы на поле ещё не зажгли. Пустырь стоял, объятый темнотой и глухими звуками, доносившимися с другой стороны улицы. А мальчишки сидели на прежнем месте: один крутился около сушилки, двое других сидели на перекладине и вели бурную беседу. Нут взяла трубу в правую руку. Она спрятала её за спиной, прежде чем медленно направиться по тропинке через пустырь. Песок под ногами мерно поскрипывал.
В темноте беспризорники заметили её не сразу, а приближающегося человека определили только по шуршащей поступи. Один – тот, высокий – мигом спрыгнул с сушилки и побрёл навстречу, сунув руки в карманы потрёпанных шорт. Нут крепко держала трубу. Она не чувствовала ни страха, ни тревоги; только маленький червячок острого желания, от которого сохло во рту, крутился в животе. Такой же червячок начинал шевелиться, стоило ей взять в руки оружие и начать целиться в мишень, похожую на человеческую фигуру или, скажем, когда Нут приходилось наблюдать за наказаниями. Как-то раз её и пару других кадетов привели смотреть на пятьдесят ударов розгами по спине одного паренька. Сам Сехем Лаша был молотом тетткетианского правосудия! В один день, думала Нут, она тоже возьмёт розги и встанет на его место.
Высокий присвистнул, остановившись на расстоянии вытянутой руки.
- А вам бы лучше выбирать места люднее…
Но не успел он закончить фразу, как Нут вскинула трубу вперёд, и удар пришёлся беспризорнику по голове. Он зашатался, завертелся на месте, ноги его подвели – он упал, подняв клубок песка и пыли в воздух. Нут приложилась по его голове ещё раз; это было похоже на движение, каким дровосеки веками ранее рубили поленья на зимние заготовки.
Остальные двое стояли поодаль, застыв на месте. Когда Нут сделала шаг вперёд, они бросились врассыпную. Валявшийся на земле парень быстро пришёл в себя: он застонал, перевернулся на спину и схватился за голову. Она, должно быть, раскалывалась, и к горлу подступала тошнота. Нут легонько его пнула.
- Мой брат будет ходить там, где захочет, - сказала она и ушла.
С тех пор Саид в самом деле до окончания школы ходил через пустырь, и никто его не трогал.