По безымянному, раскалённому плато брёл высокий худощавый человек. Его лицо и торс почти до самых колен скрывала плотная длинная ткань, защищающая от палящего солнца — непроницаемый кокон, не позволявший разглядеть, кто таится в тени этой импровизированной одежды. В его движении пугала странная, потусторонняя отстранённость: путник брёл совершенно невредимым сквозь адову жару, выжигавшую всё живое в этом регионе. В его опущенной правой руке безжизненно висел сломанный, покрытый глубокими зазубринами клеймор.
Из глубин трещин под его ногами время от времени пробивались короткими порывами сухие сквозняки. Они легонько обдували иссушенные голени путника, цветом напоминавшие благородный мрамор... Но этот «мрамор» был лишь въевшимся, толстым слоем въевшейся грязи — памятью об исходивших вдоль и поперек пыльных пустошах. Сами порывы ветра вели себя аномально: едва дотронувшись до кожи, воздух резко накалялся, закручивался в тугие спирали и втягивался обратно в подземные щели, из которых только что вырвался.
Вокруг простиралось безжизненное каменное море. Сплошной монолит, подтачиваемый невообразимыми эпохами, пошёл глубокими трещинами, местами расходившимися в бездонные каньоны. На блёклом, словно выцветшем сером камне отпечатывался багровый свет: солнце на небосводе пылало густым, почти осязаемым алым пламенем, будто по его поверхности непрерывно текла свежая кровь.
Вдруг далеко на востоке, за самой линией горизонта, обозначилось нечто исполинское — монументальная структура, уходившая на сотни километров ввысь и вглубь. Колоссальные пласты камня в ней противоестественно смешивались с водой и землёй, а из темнеющих провалов в этой махине вырывались странные волокнистые обрывки. Они тянулись к алому небу, похожие на обнажённую плоть — словно сам ткань реальности здесь дала глубокий сбой. На мгновение фигура путника замёрзла на месте, а затем бездумно сменила курс, повернув на север.
Прошло немилосердно много времени — да и как было измерить часы, дни или недели там, где ночь не наступала вовсе, а само время замкнулось в бесконечную петлю? Палящий зной всё так же безнадёжно плавил чёрствый камень.
Наконец путник снова остановился. Сухая рука медленно опустила импровизированный капюшон. Вопреки ожиданиям, под ним скрывался совсем молодой парень с абсолютно пустым, отрешённым взглядом. Его бледное лицо казалось высеченным из мела, а серые глаза походили на два осколка мутного стекла, не отражавших свет. Пепельные волосы хаотичными волнами спадали на плечи, напоминая два штормящих потока, вышедших из повиновения.
Странник огляделся — пространство вокруг него пришло в движение. Впереди, намного ближе прежнего горизонта, проступали контуры новой земли. Багровое солнце намертво замерло и стало медленно блекнуть, словно невидимая граница запрещала ему переступать пределы этого региона. На новых землях вырисовывались силуэты построек — древние руины, которые, несмотря на возраст, сохранились в удивительной целостности. А вокруг них пробивалась сочная зелень — поля, заросшие чем-то, что смутно напоминало съедобные культуры.
Мальчик прохрипел.
«Пища?..»
Шаг стал ощутимо медленнее. Безымянный брёл не спеша, с каждым продвижением вперёд позволяя своим чувствам привыкнуть к новым ощущениям этого региона.
Первым изменился воздух. Он больше не обжигал лёгкие раскалённым сухим жаром и не втягивался обратно в подземные щели. Он был прохладным, тяжеловатым и наполненным запахами, которые путник не ощущал слишком долго: ароматом сырой земли, прелой зелени и тонкой, едва уловимой сладковатой свежестью. Вдохнув глубоко, парень ненадолго замер, восстанавливая в застывшей памяти давно забытые ощущения.
Он отрешённо наблюдал за колыханием травы.
‘Как странно… никогда ещё я не видел настолько приятных мест’
Он поднял взгляд к небу. Алый, похожий на кровоточащую рану диск исчез. Вместо него на небосводе застыли два светила. Они медленно закручивались вокруг общего центра, плавно перетекая друг в друга, словно Инь и Ян в гармоничном танце. Их свет не выжигал прекрасную землю, а дарил мягкое, умиротворяющее тепло, идеально подходившее для зарождения и поддержания жизни.
Мальчишка опустил глаза на землю и стал разглядывать флору. За долгие эпохи скитаний по краям, где изменённые пространства наслаивались друг на друга, он видел тысячи уродливых дефектов. Когда-то у него не было даже слов, чтобы назвать увиденное, но заброшенные руины и сгоревшие библиотеки дали его пустому разуму названия:
В найденных книгах он читал о «стекле» — и позже узнал его в застывших, прозрачных статуях, некогда бывших деревьями. Из истлевших дневников древних странников он узнал слово «кости» — и понял его смысл, когда ступил на луг, где белая трава сухо хрустела и крошилась под ногами, словно сухие суставы. А на сохранившихся зарисовках и картах он впервые увидел «сыр» — странный продукт из далеких миров, с которым автор рукописи сравнивал скалистые горы, насквозь изъеденные сквозными дырами.
Но здесь... всё казалось удивительно, пугающе обычным.
‘Я только что брёл по пустым каменным плато, а теперь они сменились зелёной равниной, где царят совсем иные правила. Сколько же регионов осталось позади…'
В голове промелькнула догадка: возможно, он забрел в один из самых свежих, нетронутых эпицентров распространения изменений, где мир совсем недавно скопировал чьи-то древние воспоминания с идеальной точностью, ещё не успев накопить странностей.
Направившись дальше, путник разглядел руины. Это была не величественная цивилизация и не рухнувший храм. Посреди зеленого массива стоял скромный деревянный домик. Его старые брёвна потемнели от времени, окна были выбиты, а единственная дверь висела на одной петле, распахнутая настежь, приглашая заглянуть в темноту нутра. Сразу за домом простирались ровные поля, густо заросшие чем-то, кажется, съедобным, а чуть подальше к небу тянулись кроны настоящих, пышных деревьев.
Вдохнув воздуха мальчик направился к полю.
‘Нужно впервые за долгое время подкрепиться, а затем осмотреть это сооружение. Оно выглядит удивительно хорошо сохранившимся’.
Для человека, только что шагнувшего из мертвой пустоши, эта тихая, уютная картина выглядела куда более чужеродной и странной, чем любой сбой в мировом полотне.
Мальчишка медленно, но уверенно направился к полю, простиравшемуся сразу за полуразрушенной хижиной. Проходя мимо распахнутой двери, он на секунду замер, приглядываясь к густой тени в глубине дома, но, к счастью, не заметил ничего подозрительного или угрожающего.
Ступив на край поля, он нагнулся к кустам, разглядывая незнакомые культуры. На ветках висели сочные, ярко-алые ягоды.
‘Это, кажется... малина?’
проплыла в его голове строчка, некогда прочитанная на каком-то выцветшем куске бумаги.
Сорвав пару штук, он отправил их в рот. В тот же миг его рецепторы обжёг незабываемый всплеск вкуса: невообразимая, давно забытая сладость, мягкая мякоть и приятная, сбалансированная вязкость сока. Не теряя времени, безымянный аккуратно набрал целую горсть ягод, снял с головы длинную импровизированную ткань и завязал её так чтобы поместить туда как можно больше ягод.
Вернувшись к хижине, он перешагнул порог. Внутри царил полумрак, но лучи света, пробивавшиеся сквозь выбитые окна, выхватывали из темноты скромное убранство: простой деревянный стол, пару одиноких стульев у стены, массивный сундук в углу и темнеющий пролёт лестницы, ведущей на второй этаж.
Первым делом безымянный бережно положил узелок с ягодами на стол. Затем он замер, въедливо и неторопливо проводя взглядом каждый угол первого этажа, запоминая каждую мелочь с максимальной точностью — так, чтобы в будущем ничто подобное уже не могло застать его врасплох.
Наконец очередь дошла до сундука. Потратив немного времени на изучение старого замка, мальчишка понял принцип его работы, сдвинул тугую защёлку и откинул тяжёлую крышку.
Внутри лежали вещи. На самом верху покоились сандалии — их подошва была вытесана из того же крепкого, тёмного дерева, что и сам дом. Под ними аккуратной стопкой лежали просторная рубаха и длинные штаны. На первый взгляд они казались слишком большими, способными полностью скрыть его ноги и волочиться по полу, но деревянная подошва сандалий явно должна была скомпенсировать эту длину.
И, наконец, на самом дне покоились ещё две вещицы. Первым был огромный, стеклянный сосуд, наполненный чистой и прозрачной жидкостью, похожей на воду. Рядом с ним аккуратно лежали письменные принадлежности: плотная бумага, уже давно полностью исписанная, птичье перо и еще одна маленькая стеклянная тара с густой, иссиня-чёрной жидкостью.
Взяв в руки первые клочки сухой, плотной бумаги, юноша обнаружил карту. Она была начертана удивительно подробно — настолько, чтобы охватить весь текущий регион.
Совсем рядом с домиком значилась та самая каменная равнина, откуда он только что пришёл; её границы были перечёркнуты схематичным символом черепа. К востоку от хижины вился тонкий изгиб, обозначавший ручей, и стояли значки, указывающие на густой лес. На западе вырастали зубцы горных хребтов, за которыми автор карты вывел одинокий, интригующий знак вопроса.
На севере же располагался...
«Город?..»
Со слабым удивлением пробормотал мальчик, едва слышно озвучив отпечатавшийся на бумаге силуэт.
За этим символом простиралось колоссальное пространство, помеченное знаком воды, а на самом краю карты — у самой границы исследованного мира — снова стоял знак вопроса.
Для юноши, привыкшего к бесчисленным векам тотального одиночества, эта находка стала настоящим откровением. За всю свою бесконечную жизнь он встречал лишь мёртвые, превращённые в пыль руины, от которых остался лишь намек на былое существование. Но эта карта обещала нечто совершенно иное.
Ещё не успев остыть от захлестнувших его эмоций, мальчик перевёл взгляд на другой обрывок бумаги. На нём ровными строчками выводилось послание:
«Моя любимая Лейла, наша дочка, по словам лекаря из города, уже идёт на поправку. Он сказал мне готовить ей чай из малины и добавлять туда жидкость, которую он передал. Ах да, перед тем как заходить к ней в комнату, не забудь взять с собой свечу: наша маленькая Линда теперь любит сидеть в темноте после того, как прочитала сказку о тёмной фее».
Окончив чтение, юноша с мрачным выражением лица поднял глаза на темнеющий пролёт лестницы. Рука сама собой крепче сжала рукоять клеймора. Пусть клинок и был сломан, мастерство, вложенное в каждый бывший удар, никуда не исчезло — как не исчезло и всё то, что этот меч пережил вместе со своим хозяином сквозь эпохи.
‘Дочь?.. будет странно если такой как я ворвется в ее комнату и отпугнет ее… хотя я даже не уверен, живая ли она..’
Поразмыслив, он решил повременить с подъёмом на второй этаж.
Первым делом безымянный взял стеклянный сосуд. Осторожно принюхавшись, он поднёс край к губам и сделал глоток: это действительно была чистая, свежая вода. Жажда и голод, мучившие его бесчисленные века в регионе, где само понятие времени отсутствовало, наконец отступили.
С остатками воды он вышел на улицу, чтобы привести себя в порядок. Смыв с кожи въевшийся слой пыли и грязи, мальчик занёс свой сломанный клеймор и точным движением отрезал пепельные волосы, оставив длину лишь до шеи и придав причёске аккуратную форму, чтобы она больше не выглядела дикой и хаотичной.
Затем настала очередь одежды. Надев вещи, оставленные прежним хозяином, юноша с удовлетворением отметил: широкая рубаха мягко скрадывала его болезненную худощавость, прикрывая руки до самых локтей. Штаны тоже оказались свободными, но благодаря плотной деревянной подошве сандалий их края не касались земли, останавливаясь в считанных миллиметрах от травы.
Длинную ткань, скрывавшую его ранее, мальчик выполоскал в остатках воды и разложил сушиться на улице. Над головой два светила всё так же медленно кружились в своём застывшем танце, постепенно клонясь к линии горизонта.
Мальчишка подошёл к столу и поднял свой тяжеловесный, израненный клеймор. Со стороны он казался измождённым и хрупким, но пальцы сжали рукоять с уверенной, непреклонной силой. Оружие, весившее немало даже для опытного воина, легло в его руку так легко, словно ничего не весило.
Шаги были бесшумными, почти невесомыми.
Первая ступенька... Вторая... Десятая... Двадцатая. Старое дерево даже не скрипнуло под его ногами.
Оказавшись на втором этаже, юноша замер. Узкий, погружённый в полумрак коридор расходился на две стороны. Дверь слева была наглухо заколочена толстыми досками, забитыми изнутри с какой-то отчаянной поспешностью. Дверь справа, напротив, выбита наружу — щепы и обломки петель валялись на полу, будто кто-то или что-то вынесло её одним страшным, сокрушительным ударом.
Из тёмного проёма выбитой двери веяло застоявшимся, тяжелым холодом.
Взгляд мальчика стал холодным и предельно собранным. Крепче сжав рукоять клеймора, он сделал первый шаг к зияющей темноте.