Шорох за дверью сменился робким, почти извиняющимся стуком. Лёня замер. Притвориться спящим? Мёртвым? Мастером, погружённым в глубокую медитацию? Последний вариант был самым правдоподобным в глазах этого сумасшедшего мира.
Дверь, однако, открылась без его разрешения. На пороге стоял не боец и не охранник. Это был маленький, сухонький японец в идеально отглаженном костюме и очках с толстыми линзами. В руках он держал кожаный портфель. От него веяло не потом и кровью, а пыльными архивами и дешёвым кофе из автомата. Представитель [Администрации Арены Токугавы].
— Воронин-сан, — проскрипел он, низко кланяясь. — Прошу прощения за беспокойство. Я из контрактного отдела.
Лёня молча сел на койке. [Пророческое Молчание] работало без его ведома. Он просто не знал, что ответить.
Чиновник воспринял его молчание как знак внимания. Он прошёл в комнату, положил портфель на пол и щёлкнул замками. Извлёк оттуда пухлую папку с документами.
— В свете ваших... выдающихся успехов, — он запнулся, подбирая слово, — господин Токугава распорядился составить для вас эксклюзивный [Контракт Бойца].
Он протянул Лёне документ. Тот был написан на двух языках — японском и кривом, машинно-переведённом русском. Лёня пробежал глазами по диагонали. «Стороны обязуются...», «Боец имеет право...», «Арена гарантирует...». Медицинское обслуживание, проживание, питание по спецменю (Лёня содрогнулся, представив себе фуа-гра от Бисуи Гото), процент от ставок...
И один маленький, неприметный пункт в самом конце.
«Пункт 7.34. Боец обязуется принимать участие во всех поединках, назначенных Администрацией, и не имеет права покидать территорию Арены без специального разрешения».
Это был не контракт. Это был приговор. Красиво оформленный, с печатями и подписями, но по сути — приговор о бессрочном рабстве.
— Условия весьма щедрые, — продолжал чиновник, видя, что Лёня изучает бумаги. — Таких контрактов у нас всего три. Один у Ороти Доппо, другой у... — он замялся, — в общем, это очень престижно.
Лёня поднял на него глаза. Взгляд у него был, как у человека, которого просят расписаться в собственной заявке на эвтаназию.
— Я... — начал он и запнулся. Что сказать? «Я не хочу, отпустите меня домой»? «Это всё ошибка»?
Чиновник снова неверно истолковал его молчание.
— Ах, да. Я понимаю. Великий мастер не должен отвлекаться на такие мирские мелочи. — Он вытащил из кармана ручку. — Это просто формальность. Для наших бухгалтеров. Можете просто поставить здесь крестик, если не хотите утруждать себя подписью.
Он смотрел на Лёню с подобострастным ожиданием. И Лёня понял, что выбора у него нет. Отказ будет воспринят не как нежелание, а как эксцентричный жест, который всё равно проигнорируют. Его просто запрут здесь, но уже без питания и медстраховки.
С рукой, тяжёлой, как будто к ней привязали гирю, он взял ручку и чиркнул на последней странице неразборчивую загогулину. Свою старую, привычную подпись из протоколов допроса.
— Прекрасно! — просиял чиновник. Он сгрёб документы в папку. — Добро пожаловать в семью, Воронин-сан!
Он поклонился ещё раз и испарился за дверью.
Лёня остался сидеть на койке, глядя на свои руки. Он только что официально продал свою душу дьяволу. И даже не смог поторговаться.