Задний двор трактира «У Медведя» был островком России посреди Токио. Кривой сарай, штабель берёзовых поленьев, здоровенная колода для рубки, вся испещрённая зарубками, как лицо ветерана. И баня. Настоящая, бревенчатая, с почерневшей от времени трубой.
Сергей Волков молча указал на гору дров. Потом на колун, воткнутый в колоду. Колун был чудовищным — цельнометаллический, с толстым обухом, казалось, выкованный гномами в сердце горы.
— К вечеру эта куча должна лежать в поленнице. Аккуратно. Ровно. Чтобы мышь не проскочила. — Он посмотрел на руки Лёни. — По рукам твоим вижу — не держал ты такого. Но это не важно. Важно, как будешь держать.
Лёня посмотрел на дрова. Потом на колун. В его прошлой жизни он колол дрова ровно один раз — на даче у тестя. Кончилось всё сорванной спиной и неделей на больничном. Но выбора не было. [Испытания Сибирского Медведя] начались, и первым боссом в этом квесте была гора древесины.
Он подошёл к колоде и взялся за колун. Тот был тяжёлым и холодным.
«Главное — техника безопасности, — пробормотал он себе под нос, вспоминая инструктаж тестя. — Ноги на ширине плеч. Спина прямая. Целиться в центр».
Он поставил первое полено на колоду. Замахнулся. И со всей дури опустил колун.
ДЗЫНЬ!
Колун отскочил от неподатливого дерева, высек сноп искр и, вибрируя, чуть не вырвался из рук. Полено осталось невредимым, с маленькой царапиной на макушке, словно насмехаясь над ним.
Сергей, наблюдавший из дверного проёма, хмыкнул, но ничего не сказал.
Лёня попробовал снова. И снова. Он бил, как дятел, — часто, громко и абсолютно безрезультатно. Пот заливал глаза, руки гудели, а гора дров, казалось, только росла. Он пыхтел, сопел и матерился про себя, используя весь богатый арсенал майора полиции.
Но в нём было кое-что, чего не учёл Сергей. Это была не сила и не техника. Это было упрямство. [Офицерская Закалка]. Годы бессмысленной бумажной работы, ночных дежурств и общения с невменяемыми гражданами выковали в нём способность терпеть. Терпеть тупую, монотонную, изматывающую работу, не задавая лишних вопросов.
Он перестал пытаться расколоть полено одним ударом. Он начал бить методично, в одну точку. Тук. Тук. Тук. Как будто ставил печати на сотом за день протоколе. Он отключил мозг и просто работал.
Прошёл час. Потом другой. Руки покрылись мозолями, которые тут же лопнули, превратившись в кровавые ссадины. Спина превратилась в одну сплошную болевую точку. Но поленница у сарая медленно, но верно росла.
Сергей изредка выходил, молча смотрел на его работу и уходил обратно. Он видел не неумелого горожанина. Он видел другое. Он видел человека, который, столкнувшись с непосильной задачей, не сдался и не стал искать лёгких путей. Он просто принял её и начал делать. В этом была своя, особая, молчаливая сила. Сила, которую Сергей уважал гораздо больше, чем размахивание кулаками на ринге.
Когда солнце начало клониться к закату, Лёня поставил последнее полено в поленницу. Он стоял, шатаясь от усталости, весь в щепках и грязи. Его руки были похожи на сырые бифштексы. Но он сделал это. [Первое Испитание: Дух Дровосека] было завершено.
Сергей вышел на крыльцо. Он долго смотрел на идеально сложенную поленницу. Потом перевёл взгляд на Лёню.
— Ладно, — кивнул он. — Стержень в тебе есть. Кривой, ржавый, но есть. Иди мойся. Разговор будет после бани.