— ДЗЫНЬ!
— Проклятый человек!
— Ты всего лишь брошенный бродяга.
Когти Хати сверкнули, но посох-лук Шлитцена преградил им путь. Он парировал удар, и в этот краткий миг Шлитцен наложил стрелу и выстрелил.
Стрела была выпущена в упор. Даже такому опытному воину, как Хати, было трудно среагировать мгновенно; вместо того чтобы уклониться, он едва смог её отклонить.
Этот своеобразный стиль боя — использование посоха из особого металла для ближнего боя, несмотря на то что он лучник, — был техникой, переданной ему мастером.
«Этот довольно силен».
Шлитцен уже сражался с Фенрилом, бывшим вождем. Потомок Лунного Короля, способный создавать красную луну, видимую только зверолюдам, был, безусловно, сильнее Хати. Потребовалось бы, наверное, двое или трое таких, как Хати, чтобы едва сравниться с Фенрилом.
И все же Шлитцен свел бой с Фенрилом вничью, так что он определенно мог убить Хати, а возможно, даже взять его живым.
— Вжух!
— Кух!
«Снова».
Глаза Шлитцена сузились, когда он увидел, как Хати, до этого едва успевавший отбивать стрелы, полностью сломал стойку, чтобы увернуться от одной-единственной. Хотя все они выглядели как одинаковые металлические стрелы, та, которой избежал Хати, была особым творением с начертанной на ней магией, сковывающей тело при контакте.
Каждая такая стрела стоила столько же, сколько 100 обычных, и требовала немалых усилий, что делало их козырем Шлитцена. И все же Хати непостижимым образом избегал только этих особых стрел.
Не могло же быть так, что он просто заметил магические письмена. Зверолюды, в силу своих расовых особенностей, были очень нечувствительны к магической силе. Оставалась лишь одна возможность.
«Инстинкт?»
Шестое чувство, присущее всем воинам и, пожалуй, даже более важное, чем чистая сила.
Хати обладал исключительно острым инстинктом выживания. В этом отношении он, вероятно, превосходил даже бывшего вождя Фенрила.
Он был из тех, кто мог проиграть битву, но никогда не позволил бы себя схватить или убить. Как он и сказал ранее, когда исход становился ясен, он открыто пытался сбежать.
Если это так...
— ДЗЫНЬ!
Шлитцен заблокировал когти Хати, пытавшиеся пронзить его посох, и ловко переместился. Блокируя когти посохом, он сдвинул только тетиву, чтобы наложить новую стрелу.
Естественно, стреле, выпущенной из такой стойки, не хватало мощности, но лук, используемый капитаном Отряда по борьбе с демонами, был другим.
[Невидимость]
Когда магия, выгравированная на посохе, активировалась, тетива и стрела стали невидимыми.
[Телекинез]
С помощью другой магии он натянул невидимую тетиву. На протяжении всего этого процесса Хати и Шлитцен продолжали свой непрерывный обмен атаками и защитой.
Ловушка, нарушавшая казалось бы незыблемый здравый смысл, согласно которому лучник обязан принять стойку и физически натянуть тетиву, чтобы выстрелить.
Шлитцен, который лишь недавно узнал то, что Гилберт называл «тактикой, которую использовали наши разведчики», нашел идеальный момент и...
— Тук!
— Кух!?
— Попался.
В мгновение ока, когда увернуться было уже невозможно, стрела пронзила левую руку Хати. И то лишь потому, что он чудом успел сместиться от стрелы, летевшей ему прямо в сердце.
Конечно, учитывая выносливость воинов-зверолюдов, одной стрелы было бы недостаточно, чтобы свалить его, но это была та самая особая стрела, которой Хати так отчаянно пытался избежать.
[Сковывание тела]
— Системная магия...!?
В отличие от посоха и тетивы, стрела с выгравированной системной магией ярко вспыхнула, активируя [Сковывание] левой руки Хати. В мгновение ока рука воина-зверолюда задрожала, словно пораженная молнией, утратив способность пошевелить хоть единым мускулом.
«Наконец-то поймал его».
Хорошо, что он был слабее бывшего вождя. Даже тогда это стало возможным только потому, что Хати намеренно выигрывал время для других воинов-зверолюдов, чтобы те могли сбежать, сражаясь со Шлитценом в одиночку.
Оглядевшись, он заметил, что воины-зверолюды уже исчезли. Видимо, заметив, что прибыли лишь Гилберт со Шлитценом, они решили, что других сил здесь нет, и поспешно отвели своих бойцов.
Но это не имело значения. Без своего вождя зверолюды были бы не более чем неорганизованной толпой.
Теперь ему нужно было просто вернуться с полностью скованным Хати...
— Грр... ААААРГХ!!!
— Что!?
— ХРУСТЬ!
Не прошло бы и пяти секунд, как [Сковывание] охватило бы всё его тело. Осознав это, Хати принял молниеносное решение и свободной правой рукой отсёк себе левую руку.
Даже закаленного в боях Шлитцена потряс этот смелый поступок — отсечь руку, которая для воина была так же дорога, как сама жизнь.
— Черт возьми!
В этот момент Хати бросил свою отсеченную левую руку в Шлитцена и исчез в темноте леса.
В обычных обстоятельствах он должен был немедленно броситься в погоню, но вопрос, застрявший в голове Шлитцена, заставил его остановиться.
«Этот взгляд в его глазах только что... как будто он был в ужасе».
Маловероятно, что он внезапно испугался Шлитцена. Тогда что могло так напугать вождя зверолюдов? Достаточно, чтобы пойти на крайнюю меру — отсечь собственную левую руку.
Что, черт возьми, могло...
— Тук.
— ...А?
Почувствовав внезапный холод, Шлитцен повернул голову и обнаружил неподалеку воткнутый серебряный гарпун, хотя понятия не имел, когда тот прилетел.
Когда он посмотрел в небо, откуда, предположительно, прилетел гарпун...
— Значит, это ты.
С глухим стуком.
Сознание Шлитцена померкло.
*
— ...Рыбак, ты теперь чувствуешь себя лучше?
— Нет.
О, посмотрите на Шлитцена вон там. Он практически превратился в произведение современного искусства.
Значит, человека можно закопать в землю по шею одной лишь чистой силой. Думаю, Рыбак больше не апостол Морского Короля, верно?
— Это всего лишь немного испорченный огород. Почему ты так злишься?
— ...Не знаю.
— Мы можем убрать это позже. Я помогу тебе.
— Старый Охотник?
— Ну, это и моя земля тоже.
— Тогда хорошо.
И все же это казалось немного чрезмерным по сравнению с проступком Шлитцена, поэтому я заставил его остановиться. Когда Рыбак отступил, я достал из кармана записку и набросал на ней несколько слов.
— Юджин, что это?
— Счет.
— ...Хм?
Конечно, содеянное им было серьезным проступком, за который полагалась компенсация. Я положил счёт — с суммой, которую счёл весьма умеренной, — рядом со Шлитценом, закопанным по шею в землю. Теперь-то он мог рассмотреть его во всех деталях.
Я даже сделал ему скидку за то, что он отбивался от зверолюдов возле нашего приюта. Честно говоря, Шлитцену следовало бы сказать мне спасибо: благодаря этому его голову не забили в землю вслед за телом.
— Эм, Юджин? Сумма немного...
— Старик хочет заплатить вместо него?
— Это полностью вина Шлитцена.
Я ценю, как быстро старик принимает решения. Он безразлично кивнул, бросив своего ученика без малейших колебаний.
— Старик, сколько из них выбрались живыми?
— Большинство, я бы сказал.
— Почему ты позволил им сбежать? Если бы ты стрелял с намерением, ты мог бы покончить со всеми ними.
— Юджин, за кого ты принимаешь этого старика? Я не настолько жесток.
Довольно убедительно слышать такие слова от героя войны, которого когда-то называли Лучным Демоном, но...
Я на мгновение посмотрел на Гилберта, а затем просто отвернулся. Не может быть, чтобы старик принял такое решение, не подумав. К тому же, мы все равно успешно их отбили.
О, кстати говоря.
— А что насчет Лайлы?
— Юная леди? Она должна быть... хм?
Возможно, потому что он на мгновение отвлекся, Гилберт наклонил голову, как будто Лайла была рядом с ним еще мгновение назад. Обычно я мог бы просто принять это как типичное поведение Гилберта, но в этот раз все было иначе.
«Гилберт упустил Лайлу из виду?»
Если бы это была Хелла или Философ, кто упустил ее, я бы не придал этому значения. Но со стариком — совсем другое дело.
Как мастер духов и мастер лука, его способность воспринимать окружающую обстановку, пожалуй, лучшая на континенте. Какой бы 4-звездочной сиротой ни была Лайла, как она могла исчезнуть из поля зрения Гилберта? И не в то время, когда Гилберт отвлекся на выпивку, а во время настоящего боя?
«Он должен был постоянно следить за тем, что происходит вокруг...»
Это не имело смысла, но было бы странно настаивать на этом. Может быть, по какому-то совпадению она действительно ускользнула из поля зрения Гилберта.
Я просто принял его ответ и направился вглубь леса. В конце концов, я видел свет, который, как я предполагал, исходил от Лайлы.
«Других огней не видно, так что, вероятно, она не окружена зверолюдами».
Почему она ушла в лес одна? С такими вопросами в голове я подошел к свету 4-звездочного таланта.
— Лай...ла?
— ...Директор.
— Что ты делаешь? Быстро спрячь это!
Когда я добрался до уединенной поляны, Лайла стояла с закрытыми глазами в своем истинном облике — то есть в виде эльфийки.
Естественно, если бы капитан Отряда по борьбе с демонами обнаружил, что Лайла — эльф, это было бы катастрофой. Я, вероятно, мог бы использовать свои связи, чтобы замять дело, но последствия были бы крайне неприятными. В отличие от Чунсик, Лайла — не объект, так что оправдания не сработали бы.
С ее отчетливо длинными эльфийскими ушами и зачесанными назад розовыми волосами Лайла смотрела в небо.
— ...Я чувствую это.
— Лайла? Что случилось?
— Он шепчет мне.
— Лайла? Лайла!
Это было странно. Это было не похоже на Лайлу, которая обычно слушала все, что я говорил.
Лайла просто продолжала держать глаза закрытыми, глядя в небо. Как будто что-то было там, как будто что-то звало ее.
Я поспешно подошел к ней, и Лайла открыла глаза.
— Великая Мать, дух священного Божественного Древа...
— Дух Божественного Древа?
— ...говорит со мной. Нет, побуждает меня.
— Тук.
— Говорит мне ждать там. Оставаться на месте.
— Тук. Тук.
— А потом, наконец...
Когда Лайла внезапно повернулась ко мне, я увидел в ее глазах не Горного Лорда и не Яппера, а «третьего духа».
Того, с кем она не заключала контракт и не пыталась заключить.
Как будто он был с ней с самого рождения.
— Это будет конец долгого выживания.
"..."
— Это... приближается.
*
— Хафф, хафф!
Как до этого дошло? Хати думал, сожалел и винил себя посреди боли, жгущей его разум.
Было ли ошибкой приходить сюда? Или было ошибкой выигрывать время для тех глупых юнцов? Или отсечь свою левую руку из-за того проклятого человека?
Возможно, все это было правильно. Но боль, жгущая мозг Хати, была не от его собственноручно отсеченной левой руки.
Это было потому, что древесные корни вгрызались в его крепкое тело.
— АААААРГХ!!!
— Выживай.
— Т-ты...
— Не умирай.
— Почему, почему ты, почему я...?
— Упорно, любыми средствами, чего бы это ни стоило.
— Нет, НЕТ!!
— Выживай.
— Я не могу умереть вот так...!!
— Хрусть! ХРУСТЬ!!
Слышались звуки. Звуки, которые не должны исходить из тела живого существа, — песни циркуляции и растительности.
По мере того как песня звучала, сопротивление волка-зверолюда слабело. Песня была гармонией, круговоротом, реинкарнацией. Она вещала о природном порядке — столь же естественном, как возвращение всего живого в землю и превращение в питательные вещества.
Живое в конце концов умирает. Это была абсолютная, неизменная истина и закон самой циркуляции.
Тогда кем был он, кто продолжал «выживать» в нарушение этой истины?
— Выживи еще раз.
Сомнение теряет свой свет перед лицом слепой одержимости. Маленькие сомнения рассыпались, как песчаные замки перед волнами великой одержимости и иллюзии.
И поэтому он мог сосредоточиться исключительно на своей цели.
— Только на этом.
Эта цель была единственным смыслом жизни, причиной и неразрешимой одержимостью.
«Выживание» подняло глаза, глядя на волка-зверолюда, чьи звуки постепенно затихали. На краю поля зрения оно уловило вдалеке пятиэтажное здание.
В конце концов, оно начало двигаться.
А на месте, которое оно покинуло, осталось только одно дерево — когда-то бывшее волком-зверолюдом.