— Она что, съела что-то странное? Говорят, перед смертью люди начинают вести себя нехарактерно, но она что, правда умерла? Нет, это тоже не похоже на правду. Почему она вдруг кажется мне такой милой?
Лизиантус отвесил себе пощёчину. Раздался звонкий шлепок.
— Нет, чёрт возьми, даже если я не видел женщин целую вечность, это уже слишком... Должно быть, это у меня поехала крыша. Брат, хочешь ударить меня разок, для проверки?
— ...Мне кажется, это ты съел что-то не то, Лизиантус.
— Да ладно, ты же первый увидел эту сумасшедшую девчонку! Ты наслушался всего этого про сделки и Герб Глорианы и так перепугался, что побежал прямиком к отцу, а теперь даже не заступишься за меня? Говорю тебе, это не то, что можно просто так забыть!
— Если ты будешь продолжать меня отвлекать, я не смогу закончить работу сегодня. Тогда я не смогу сопровождать Виви в императорский дворец завтра, и это нарушит весь график. Так что прекрати...
— А? Ты правда возьмёшь Виви во дворец завтра?
— Это решение отца. Нет причин не брать. Эта малышка просит о чём-то только тогда, когда есть веская причина.
— Ну, это правда. Наша Виви — остра на язык! — Настроение Лизиантуса мгновенно улучшилось, и он широко улыбнулся.
«Виви», которая официально стала частью их семьи, была, буквально, талисманом удачи семьи Кастрайн. Она дала им шанс уничтожить тех высокомерных ублюдков, которые посмели использовать кровную линию семьи для чёрных сделок и торговли товарами.
Виви без тени сомнения подходила к грозному герцогу Кастрайн, которого все остальные боялись, улыбалась и посылала ему письма, написанные от руки, или предлагала цветочный чай, собранный её собственными крошечными, нежными руками, чтобы он мог отдохнуть с комфортом. И этот цветочный чай, как оказалось, мгновенно успокаивал боль старых ран герцога, которые постепенно усиливались.
Именно Виви раскрыла замысел старшей горничной, которая вымогала деньги и ценности у слуг, пользуясь строгими домашними правилами, чтобы прикрывать их мелкие ошибки.
Виви даже умудрилась вытащить на улицу Распера, который раньше каждый день запирался в библиотеке один.
Прежде всего, самым драгоценным было то, что Виви искренне дорожила каждым от всего сердца. Она никогда не игнорировала даже самый маленький акт доброты, всегда искренне отвечая на него, и желала всем счастья. Поскольку все это чувствовали, члены семьи Кастрайн, которых посторонние считали не иначе как хладнокровными злодеями, в конце концов растаяли в мгновение ока из-за этой маленькой девочки.
Семья Кастрайн ценила эффективность превыше всего. У троих братьев семьи Кастрайн не было и намёка на милоту. Они не были ни ласковыми, ни тёплыми. Хотя они ещё не были взрослыми, их слова и действия уже были более зрелыми, чем у большинства взрослых. Сам герцог вряд ли был любящим отцом. Даже слуги, которые работали в семье Кастрайн много лет, были так напуганы его присутствием, что редко осмеливались с ним говорить.
Прошло много времени с тех пор, как герцогиня скончалась после родов Распера, но герцог никогда не пытался заполнить эту пустоту кем-то другим. Дворецкий и старшая горничная делали всё возможное, чтобы заполнить эту пустоту, но в конце концов оставались пробелы.
Разве настоящей причиной того, что старшей горничной удалось провернуть такой нелепый трюк и положить в карман все эти деньги на этот раз, было не то, что некому было контролировать «внутренние дела» сверху?
В семье Кастрайн всегда было холодно и неуютно. Возможно, потому что у всех было слишком много обязанностей, или потому что каждый член семьи был неутомимым трудоголиком. Не было детей, которые вели бы себя как дети. Слуги, уже запуганные, не смели вести себя фамильярно со своими начальниками.
А затем, откуда ни возьмись, как принцесса-кролик, выпрыгнувшая прямо из сказки, в семью Кастрайн вкатилась очаровательная маленькая девочка в качестве младшей дочери. Слуги были на седьмом небе от счастья. «Она такая милая! Всё, что она делает, — очаровательно, то, как она говорит, — очаровательно, она прелестна во всех отношениях!»
Кто бы мог подумать, что после стольких лет в этой мрачной семье когда-нибудь устроят вечеринку с десертами? Или созовут портных и торговцев, нагруженных кружевами и шёлковыми тканями? Или выстелят дорожку из цветов на террасе?
Наконец-то весна пришла в эту пустынную семью Кастрайн!
— ...Был бы Распер таким же милым, если бы родился девочкой?
— Прекрати нести чушь.
— Виви мила, потому что она Виви. Вот и всё. Так что, завтра мы увидим морду этой сумасшедшей стервы?
— Следи за языком и называй людей по имени, Лизиантус. И как бы строг ни был императорский дворец, они не станут проверять спутника наследника Кастрайн только потому, что он собирается навестить кого-то из первого рыцарского ордена.
— Значит, ты проследишь, чтобы личность Виви не раскрылась во время поездки. Что означает, конечно, что мы не увидим её лица.
— Почему тебя так беспокоит принцесса Титания? — Раймонд едва удержался, чтобы не выпалить этот вопрос. Он уже получил доклады о том, что натворили Лизиантус и принцесса. И о том, что принцесса требовала.
Принцесса Титания уже сбросила свой прежний образ... Она изменилась настолько, что было невозможно понять, является ли она потенциальным союзником семьи Кастрайн или врагом. Лучше было воздержаться от суждений.
Было естественно, что Лизиантус, имевший с ней дело напрямую, был любопытен. На самом деле Раймонд чувствовал то же самое.
«Мне нужны верный рыцарь и горничная». Это лицо застряло у него в памяти. «Тот, кто сможет отнять жизнь или спасти её».
Она улыбнулась так ярко, но её улыбка выглядела так, будто могла разбиться и исчезнуть в любой момент, как чашка, разбитая на куски. И в тот момент её глаза сияли пронзительным одиночеством, будто она была единственным человеком в мире. Это было странно. Как рана, гноящаяся из-за того, что лезвие, застрявшее в ней, так и не было удалено, безымянная эмоция поднималась в нём, как гной, всякий раз, когда он думал о ней.
Он не мог полностью доверять ей. Но он не мог позволить себе забыть, что это тоже может быть уловкой. Так что для Раймонда Титания всё ещё была ядовитой змеëй. Вот во что он верил.
***
Я впервые была внутри дворца императрицы, и всё казалось незнакомым. Когда я молча сжала губы, мой спутник осторожно заговорил:
— Я мало что знаю о чае. Я просто попросил заварить что-нибудь приличное.
И действительно, принесённый чай оказался богатым молочным чаем с большим количеством молока и сахара — явно выбранным с учётом того, что его будут пить дети.
Я покосилась на человека, который привёл меня в этот дворец. Зная, что мой собственный дворец полон слуг наложницы Клео, они, должно быть, привели меня сюда, чтобы поговорить подальше от её наблюдательных глаз.
Профиль рядом со мной, пододвигающий ко мне большую чашку, наполненную молочным чаем, выглядел так, будто принадлежал статуе. Длинные, изогнутые ресницы, бледно-зелёные глаза, полные меланхолии, и безупречно вылепленные черты. Честно говоря, если бы вы просто увидели его лицо, то подумали бы, что этот принц сошёл с картины. Но в некотором смысле, хотя он родился с золотой ложкой во рту, его жизнь была далеко не лёгкой.
Адриан Дель Лазе Хамастион. Сын императрицы, родившийся ровно через год после Брайана Дель Радиля Хамастиона.
Если бы стабильность линии престолонаследия была целью, было бы лучше, чтобы император не брал наложниц, пока императрица не родит ему первого сына. Но у императора были печально известные плохие отношения с нынешней императрицей. Причина была проста.
Будучи единственным сыном предыдущего императора, нынешний император был избалован с детства и не выносил никого, кто бы его затмевал. Большинство людей изо всех сил старались ему льстить, так что обычно это не было проблемой (на самом деле, пока все вели себя так, будто обожали его, император даже мог притворяться великодушным). Настоящая проблема заключалась в том, что люди, которым не нужно было пресмыкаться, были именно теми, кто больше всего провоцировал его комплекс неполноценности, как герцог Кастрайн или сама императрица.
Императрица была старшей дочерью маркиза Интегрии, знатной семьи, такой же древней, как и сама императорская семья, которая оставалась непоколебима со времён основания империи. Семья Интегрия, известная своими строгими семейными традициями, воспитала свою старшую дочь в соответствии с такими высокими стандартами, что даже императорская семья не могла найти в ней ни единого изъяна.
Когда она была официально коронована как императрица, она не видела причин потакать мелким капризам императора. Это приводило императора в ярость. Но она была императрицей, в конце концов. Как бы могущественен он ни был, даже император не мог открыто притеснять её только потому, что она отказывалась перед ним пресмыкаться.
Итак, когда Клео, незаконнорождённая дочь, ставшая наложницей вместо своей сестры, начала льстить императору, он начал открыто благоволить ей, откровенно пытаясь сломить дух императрицы. Он зашёл так далеко, что виделся со своим первенцем только в присутствии Клео.
Возможно, если бы он был неуверен в собственной легитимности или если бы он когда-нибудь пережил кровавый конфликт между братьями и сёстрами, он бы не вёл себя так безответственно. По иронии судьбы, император был единственным сыном предыдущего императора, который жаждал наследника.
«Преемник? Пока это будет сын, которого я выбрал, какая разница, кто его мать?» — вот что на самом деле чувствовал император. Это был высокомерный и безрассудный образ мыслей. Он даже слегка смотрел свысока на императрицу и её сына, при этом открыто баловал принца Брайана и наложницу Клео.
Его дети, возможно, ещё не достигли совершеннолетия, но было очевидно, что через несколько лет это станет искрой для ожесточённой борьбы за трон.