Поскольку помолвка уже была заключена, не имелось и предлога искать другого жениха. Если бы вторая наложница умерла, императрица и первая наложница грызлись бы за право использовать Титанию в своих целях. Но поскольку её родная мать была ещё жива — пусть и больная, заточённая в собственных покоях, они мало что могли сделать.
Случись с Титанией что-то серьёзное, император пришёл бы в ярость от того, что брачный союз с семьёй Кастрайн мог сорваться. Поэтому, не желая рисковать и всё испортить, могущественные фигуры лишь настороженно следили друг за другом, стараясь не делать резких движений.
И всё же, будь это «прежняя» Титания, она не стала бы просить жениха прислать ей хоть одного доверенного слугу — ведь ей не на кого было по-настоящему положиться. Титания Сол Кайт Хамастион, какой она была когда-то, хотела выглядеть более достойной и гордой, чем кто-либо, перед своим женихом Раймондом. Поэтому, хоть она и не доверяла ни тому, что слышала, ни тому, что говорила, она устраивала истерики и негодовала на семью Кастрайн, которая осмеливалась смотреть на неё свысока, когда сам император благоволил ей.
На самом деле императору не было особого дела до принцессы Титании, но иногда он встречался с ней, когда она использовала своего жениха в качестве предлога. Так что если нужно было просто «оказать давление на герцога Кастрайн», он сотрудничал настолько, насколько ей требовалось.
Титания ни за что не призналась бы своему жениху, что у неё нет ни подобающего рыцаря для защиты, ни горничной, которой она могла бы доверять. Но больше всего Раймонда потрясла её последняя просьба.
«Тот, кто сможет отнять жизнь или спасти её».
Это был явный сигнал прислать людей, сведущих в медицине, ядах и фехтовании. В некотором смысле… это было равносильно заявлению о её готовности заключить сделку и довериться семье Кастрайн.
Всё, что принцесса прикажет тем, кого пришлёт семья Кастрайн, будет напрямую докладываться им. Если они замыслят против неё заговор и оговорят её, принцесса останется беззащитной. Более того, если принцесса прикажет им навредить кому-то, кто помогает семье Кастрайн, они могут ослушаться или даже предать еë. И всё же она говорила, что готова взять на себя все риски.
Взгляд принцессы, устремлённый на разбитую ею же чашку, был леденяще-беспросветным. Это было странно. Принцесса выглядела более жалкой, чем когда-либо прежде. Её волосы, всегда так тщательно уложенные, теперь висели тусклыми безжизненными прядями, а её некогда алебастровая кожа потеряла блеск, став бледной и бескровной. И всё же под длинными нежными ресницами её глаза сияли холодно и ясно — как у раненого зверя, улыбающегося, но таящего в себе яд.
— …Возможно, всё, что она нам показывала до сих пор, было притворством.
— Что? Это уже бред, не так ли? — Касьян едва не подпрыгнул на месте. — Не логичнее ли сказать, что какой-то совсем чужой человек вдруг надел лицо принцессы и начал притворяться ею?
— Как бы ни ослабела императорская семья… Они всё ещё благословлены светом. Они не падут жертвой подобного колдовства.
Даже если они не могут сознательно ощущать или использовать его, императорская семья была единственным наследником «силы света» в эту эпоху. Говорили, что эта сила «господствует» над всеми остальными, так что если бы они только смогли осознать её и пробудить, даже могущественной семье Кастрайн ничего не осталось бы, кроме как склониться перед ними. Конечно, поскольку императорская семья начала терять свою силу первой, шансы на это практически равны нулю. И всё же даже слабое мерцание силы света что-то да значит. Императорскую кровь не так просто одолеть злобным колдовством или магией. У них даже есть небольшое сопротивление ядам. Разумеется, это сопротивление ничего не значит против достаточно сильного яда, способного его преодолеть, или если им перережут горло.
И всё же во всём этом было что-то странно неправильное.
Императорская семья, уже потерявшая свою гордость и превратившаяся из стражей империи в её эксплуататоров. И теперь принцесса, только что очнувшаяся от комы, — принцесса, печально известная как дура, грубиянка, жалкая марионетка, — была…
"…Разве Ваше Высочество действительно может доверять семье Кастрайн?"
"Вам лучше оставить меня в живых. Я достаточно полезна, чтобы меня можно было эксплуатировать, мы оба знаем слабости друг друга, и у нас есть удобное оправдание — помолвка. Кроме того, вы можете убить меня в любой момент, так что незачем спешить, правда?"
Это улыбающееся лицо было ничем иным, как лицом благородной крови повелителя.
"Вы планируете использовать семью Кастрайн?"
"Назовём это взаимной выгодой."
Наблюдая за тем, как Титания говорит с такой непоколебимой уверенностью, Раймонд невольно подумал… Возможно, эта принцесса хочет использовать семью Кастрайн как свой козырь, чтобы поглотить императорскую семью целиком.
И те слёзы, что он видел, когда танцевал с Джун, старшей дочерью графа Орланда… Неужели они были ненастоящими? Неужели она даже тогда уже догадалась о местонахождении <Ярости Фламберга>?… Неужели она испытывала его до самого конца, чтобы увидеть, можно ли смягчить Раймонда хоть каплей сочувствия?
Несмотря на то, что они находились в помещении, воздух вокруг казался ледяным. Никто никогда не должен был додуматься до такого. Принцесса, которая никогда не выходила в свет и у которой во дворце не было никого своего, когда же она начала плести все эти интриги?
— Чтобы не было недопонимания, позвольте мне сказать заранее, лорд Раймонд.
Ярко рассмеявшись и сказав, что ей нужно устроить представление для горничных, она рывком стянула со стола безупречно сервированную скатерть, отправив всё, что на нём было, с грохотом на пол. Титания, не обращая внимания на то, как её пальцы коснулись осколков разбитого стекла, сказала напоследок:
— Я не пытаюсь заставить вас жениться на себе, лорд Раймонд. Можете об этом не беспокоиться.
Если её целью было просто использовать власть семьи Кастрайн, то помолвка была не более чем предлогом. Для бессильной принцессы, у которой нет ни власти, ни легитимности, было бы невозможно плести интриги без чьего-либо вмешательства.
Так значит, всё, что она делала до сих пор, было лишь испытанием Раймонда? И, зная, что никогда по-настоящему не завоюет его расположения, до самого конца…
— Ах, и кстати, чтобы вы знали: я продолжу притворяться пустоголовой психопаткой перед другими, так что не удивляйтесь.
…Разум Раймонда был в смятении. Он не был так потрясён с тех пор, как впервые встретил «Титанию».
— …Мне нужно увидеть главу семьи.
— Что?
— Я не думаю, что это решение можно принимать одному.
Касьян лишился дара речи от решительных слов Раймонда, несколько раз открыв и закрыв рот в неверии, прежде чем наконец захлопнуть его.
***
— Как вы смеете лгать мне! — Это было буквально львиное рычание. У меня самой в ушах зазвенело от его громкости, так что барабанные перепонки горничных, должно быть, пострадали ещё сильнее. Что ж, неудивительно. Я приготовилась, набрала полную грудь воздуха и заорала от души, зная, что позже расплачусь за это.
Я швыряла всё, что попадало под руку, — цветочные горшки, стулья, бутылки с водой, всё, что могли схватить мои руки или ноги, круша и уничтожая всё на своём пути. Треск! Грохот!
— П-Принцесса Титания!
— Умоляю, успокойтесь!
Боже, я люблю устраивать сцены больше всего на свете! Особенно когда это отличный шанс досадить мелким вредителям, которые сделали мою жизнь адом!
Естественно, крысы, которые пытались подкрасться и выведать, о чём я говорила с Раймондом, не могли избежать моего гнева, даже когда приняли на себя основной удар моей ярости. Не то чтобы я бросала что-то прямо в них. Осколки просто разлетались в стороны.
Ничего нового в том, что члены императорской семьи со скверным характером крушат дворцовую мебель. Первая наложница и первый принц вечно избивают людей или крушат вещи, когда им скучно.
Прежде всего, Титания была достаточно глупа: даже если бы горничные сбежали, они могли бы вернуться позже, извиниться, немного польстить ей, и она великодушно простила бы их. Поэтому если бы они действительно боялись или ненавидели её, то сбежали бы немедленно.
Красота Титании была её главным достоянием, поэтому, даже если она ненавидела горничных, которые её одевали, она не стала бы легко их выгонять. Именно поэтому первая наложница Клео подсунула нескольких крыс поближе к Титании. Больше всего на свете она ненавидела бесполезных крыс. Если бы они смогли выудить хоть какой-то обрывок того, что, недавно пришедшая в себя, принцесса обсуждала с наследником герцога, их бы вознаградили — деньгами или услугами.
Я свирепо уставилась на них и закричала:
— Даже когда я больна, я всё равно самая красивая в мире!
В тот самый момент горничные, которые тревожно поглядывали на разгромленный стол и царивший в комнате хаос, вдруг посмотрели на меня иначе.