По комнате разносился тихий, почти неслышимый звук - будто что-то мягкое аккуратно водили по чему-то не менее мягкому. Потом ещё раз. И ещё.
Соён открыла глаза.
В гостиной уже стемнело. Диван оказался слишком мягким, и она, сама того не заметив, задремала - провалившись во что-то тёплое и беззвучное. За панорамным стеклом небо было цвета между красным и пурпурным. Солнце уже село.
Звук повторился, и доносился он от окна. Соён повернула голову.
Ли Джун стоял перед мольбертом. В руке - кисть, что-то активно рисующая на белой поверхности холста. Звук, что разбудил девушку, - это краска, скользящая по грунту.
Соён поднялась с дивана и тихо приблизилась к мальчику, встав рядом. Но Ли Джун не оглянулся.
Она видела его маленькое лицо сбоку. На щеках остались засохшие дорожки - две тонкие полоски, которые бывают только после настоящих слёз.
Значит, плакал.
Что-то сжалось в груди у Соён - тихо, как сжимается кулак.
-Джун.
Позвала она. Ответа не было.
-Джун?
Взгляд Ли Джуна оставался прикован к холсту. Казалось, он её не слышит - или слышит, но сейчас не здесь. Он был где-то внутри картины.
Соён закрыла рот. Отступила на шаг и посмотрела на холст.
На холсте рождалось море.
Горизонт - тонкая линия, где небо сходится с водой. Со стороны неба оранжевый перетекал в красный, красный - в пурпурный, как будто кто-то разлил цвет и не успел вытереть. Море было написано глубоким индиго - тяжёлым, тёмным, каким бывает вода, которая уже поглотила солнце. Чуть выше горизонта ещё держалось зарево - место, где исчез свет, последний отголосок солнца.
А ниже - илистая отмель. По тёмно-коричневому, как россыпь маленьких зеркал, тут и там были разбросаны лужицы. Кисть Ли Джуна вносила в каждую из них оранжевое свечение - один мазок, второй, третий, - и каждая лужица начинала жить, отражая небо.
Красивая картина. Но что-то в ней тревожило. Красивая - и в то же время такая печальная, что Соён не могла объяснить, откуда это чувство. Просто чувствовала - от чего-то в этом холсте щемит в груди, как бывает, когда смотришь на старую фотографию.
Она вернулась на диван, решив не мешать мальчику.
В комнате слышался только один звук: кисть, скользящая по холсту. Отзвук ритмичный и сосредоточенный - как дыхание спящего.
Прошло время. За окном стемнело окончательно. Пурпур угас, остался только глубокий индиго. Ли Джун не останавливался. Небо перед ним уже потемнело - но в глазах Ли Джуна всё ещё жил угасший свет.
Соён забеспокоилась: со времён обеда Джун ничего не ел.
В этот момент зазвонил телефон в номере. Соён бросилась к нему, схватила трубку раньше, чем успел прозвонить второй раз.
-Да? Алло, - голос почти упал до шёпота.
-Хан Соён-ним, добрый вечер. Сейчас время ужина. Вы спуститесь в ресторан или подать ужин в номер?
Соён посмотрела на Ли Джуна. Тот даже не шелохнулся.
-Пожалуйста, принесите в номер. Мой племянник сейчас рисует, поэтому принесите, пожалуйста, тихо. Не хотелось бы ему мешать.
-Да, конечно. Что выберете из меню?
Соён задумалась. Что-нибудь, что любит Джун, что можно взять одной рукой, не отрываясь от холста.
-Одну свиную котлету и... есть ли у вас что-нибудь вроде рисовых шариков или сэндвичей? Что-то, что можно есть руками.
-У нас есть мини-сэндвичи.
-Тогда набор мини-сэндвичей, и мне - пасту.
-Доставим в течение тридцати минут.
Она повесила трубку и снова посмотрела на Ли Джуна. По его лицу нельзя было сказать, что он вообще заметил звонок.
И вот примерно через тридцать минут - тихий стук в дверь. Соён тут же открыла. На пороге - молодой сотрудник рум-сервиса с тележкой под белой тканью.
-Сервис.
-Спасибо, но, пожалуйста, потише.
Она приложила палец к губам и показала назад. Сотрудник кивнул и вкатил тележку медленно, почти беззвучно, ставя колёса мягко.
Войдя в гостиную, он застыл, увидев стоящий перед панорамным окном мольберт, а на нём - холст, а перед тем холстом - маленького ребёнка с кистью, из-под которой рождалось море, небо из красного и пурпурного, тёмное индиго воды и лужицы на отмели, каждая - маленькое зеркало.
Глаза сотрудника расширились, но тут Соён прошептала одними губами:
-Тише.
Он кивнул и стал переставлять тарелки с тележки на стол - беззвучно, одну за другой. Поставив последнюю, ещё раз взглянул на затылок Ли Джуна, и на холст. Потом повернулся и пошёл к двери.
Соён вышла за ним в коридор.
-Спасибо.
-Не за что.
Сотрудник на мгновение замялся.
-Простите... если это не слишком большая просьба. Можно ли снимать Ли Джуна, пока он рисует?
Лицо Соён слегка изменилось.
-Снимать?
-Да. Для архива отеля.
-Нет, это...
Голос её стал твёрже - уже не осторожный шёпот, как минуту назад. Но тут в голове у неё мелькнула мысль, и она остановилась.
На художественном конкурсе Ли Джуна преследовали обвинения в подставном авторстве. Неужели шестилетний ребёнок сам это нарисовал? Может, за него рисовал взрослый? В конце концов Джуну даже пришлось доказывать это прямо на сцене церемонии. И никто не гарантирует, что это не повторится снова - тем более на международном конкурсе, где давление на чужака может оказаться ещё сильнее. В таком случае иметь запись, что Джун рисовал сам, вовсе не лишне.
И кроме того...
Соён мельком взглянула на сотрудника.
Люкс, бесплатная еда, круг для бассейна, мольберт с красками, отличный сервис. Они получили всё это, даже не попросив. Отказать им в небольшой съёмке и при этом пользоваться всем этим было бы как-то... неловко.
-Хорошо, съёмка разрешена, но есть условия, - говоря это, Соён подняла палец. - Первое. Снимать по минимуму, не мешая рисованию. Никакой вспышки, никакого звука затвора - ничего, что он мог бы заметить.
-Понял.
-Второе. Все фотографии и видео сначала присылайте нам. Мы просмотрим и решим, можно ли их использовать.
-Понял.
-Третье. Когда что-то публиковать - решаем мы. Эта картина, возможно, будет участвовать в конкурсе, так что до этого её нельзя показывать публично.
Сотрудник моргнул.
-В конкурсе? Вы отправляете эту картину на конкурс?
-Что? А, да... наверное, на конкурс в Японию... - Соён осеклась. Поняла, что только что сболтнула лишнего, и неловко замолчала.
-Ах, не нужно было этого говорить. Конкурс ещё не подтверждён. В общем - пожалуйста, пока ничего не публикуйте.
-Да. Понял.
Сотрудник поклонился, стараясь держать лицо.
-Мы выполним все ваши условия. Спасибо.
Он ушёл, увозя тележку. Соён тихо затворила дверь.
-Честное слово... зачем я выболтала?
Но слова уже были сказаны.
***
Ли Джун всё ещё стоял перед холстом, не замечая ничего вокруг.
-Джун, поешь.
-Угу.
Ответ был таким рассеянным, как у любого ребёнка, прилипшего к чему-то важному. Кисть не остановилась.
Соён заранее нарезала свиную котлету маленькими кусочками и поставила тарелку на столик у мольберта. Рядом - сэндвичи.
-Еда на месте. Проголодаешься - поешь.
-Угу.
Короткий ответ - и не более.
Она взяла один мини-сэндвич и молча положила ему в рот. Сэндвич тут же исчез. Джун жевал, но глаза оставались на холсте, кисть не останавливалась. Соён сунула ему в рот кусочек котлеты - он съел, не обернувшись. Механически, как машина, которой подают топливо.
Соён взяла свою пасту, опустилась на диван, накрутила на вилку и отправила в рот. Та же паста, что была на обеде - тогда казалась невероятно вкусной. Сейчас вкуса почти не было. Она смотрела на маленькую спину у мольберта и ела, не замечая, что ест.
***
Отдел маркетинга. Стол Чон Минсу.
Позвонил сотрудник рум-сервиса.
-Менеджер, Ли Джун сейчас рисует в номере море, маслом, на холсте. И опекун дала согласие на съёмку.
Чон Минсу приподнялся со стула.
-Правда?
-Да. Но есть условия.
Сотрудник передал три условия Соён: не мешать, предварительный просмотр, решение о публикации - за опекуном.
-И ещё, менеджер. Опекун... проговорилась, что эту картину, возможно, отправят на конкурс в Японию.
-...На конкурс в Японию. Это точно? - после некоторой паузы спросил Чон Минсу.
-Пока не подтверждено. Она сразу смутилась, как только сказала. Думаю, должно было остаться в секрете.
-Понял. Спасибо.
Он повесил трубку и тут же кинулся к начальнику отдела.
-Начальник!
-Что?
-Ли Джун сейчас рисует море, и опекун проговорилась - похоже, эту картину могут отправить на конкурс в Японию.
Начальник медленно встал со стула.
-На конкурс в Японию.
-Да. Пока не подтверждено, но...
Начальник зашагал по кабинету - туда, обратно, как человек, у которого в голове что-то быстро складывается.
-Итак, шестилетний обладатель Гран-при в люксе нашего отеля посмотрел, как солнце садится над западным морем - и пишет это на холсте. И эта картина, возможно, поедет на международный конкурс в Японию.
Он проговорил это вслух, слово за словом, будто проверяя на прочность.
-А если она получит там награду?
Их взгляды встретились.
-«Тот самый номер, где была написана картина, получившая международную награду, - люкс отеля „Гранд Сигнал“», - произнёс начальник тихо, почти про себя. - Это польза не на годы. Десятилетия.
Он вспомнил прямой эфир с церемонии. Шумиха была невероятная - не только интернет-издания, но и телеканалы показывали без остановки. Реклама, которую тогда получили банановое молоко и «МакКинг Бургер», стоила десятков миллиардов вон. И лихорадка ещё не остыла.
-Соглашайся на все условия опекуна. На все до единого, без исключений, - сказал начальник твёрдо. - Если ей станет некомфортно - всё кончено. Сейчас для нас важно только одно: дать этому ребёнку спокойно рисовать.
-Съёмка?
-По её условиям. Минимум персонала, никаких помех, бесшумное оборудование. Сначала показать опекуну, получить одобрение. Ни одного условия не нарушать.
Начальник постучал пальцами по столу.
-После ужина - проверяйте, не нужно ли им что-нибудь. Напитки, закуски - всё наготове. Будет рисовать до рассвета - обслуживаем до рассвета. И завтрак подайте в номер без просьбы. Выезд - продлите бесплатно, предупредите заранее.
-Понял.
-И докладывай только мне. Без посредников.
Чон Минсу кивнул и вышел. Начальник остался один и медленно сжал кулак.
***
Перед Ли Джуном было потемневшее панорамное окно. Море уже почернело за стеклом - стало плоским и непроницаемым, как грифельная доска. Но во взгляде Ли Джуна оно всё ещё пылало.
Он набрал на кисть оранжевый и положил над горизонтом зарево, оставшееся после солнца.
Пока рука двигалась, в голове всплывало утро в Пусане. Солнце, поднимающееся из-за горизонта - сначала красное, по мере подъёма становившееся оранжевым, и вместе с ним светлело всё небо. Отец выходил навстречу этому свету, а мама меняла воду в аквариуме, и утренний луч падал внутрь, зажигая рыб.
Здесь всё было наоборот. Солнце не вставало - опускалось, не становилось светлее - темнело всё глубже.
Он набрал на кисть индиго и положил море, то море, проглотившее солнце, таким тяжёлым, непроницаемым цветом.
И тут - случилось странное. Рука, рисовавшая индиго, вдруг вспомнила рассвет на море в Пусане. Море перед самым восходом было того же цвета: глубокое индиго, тёмное и плотное, как будто ночь ещё не решила уходить.
Море после заката и море перед рассветом.
Конец и начало - одного цвета.
Ли Джун не остановился. Он рисовал лужицы на отмели - одну, вторую, третью - маленькой кистью, по одной. В каждую вносил оранжевое свечение: маленькие зеркала, отражающие небо.
Вспомнился аквариум в рыбном ресторанчике. Там тоже - маленькая коробка, в которую попадал свет и освещал её изнутри. Здесь аквариумами были лужицы. Маленькие вещи, державшие в себе маленький свет.
Кисть двигалась. Снова и снова.
Он рисовал закат над западным морем - то, что видели его глаза, но рука помнила родной Пусан. Два моря накладывались на холсте - одно поверх другого, как два отпечатка одной ладони. Ли Джун этого не знал, он просто рисовал: помнил увиденное, чувствовал поднимавшееся изнутри - и это выходило через кисть.
Ночь становилась глубже.
Кисть Ли Джуна не останавливалась.
Разговоры с переводчиком:
Даже интересно какая картина получится на этот раз.
Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.