На следующий день после объявления в одном японском журнале о художественном образовании вышло интервью с Аоки Юто - тем самым, что ещё совсем недавно предрекал ему второй Гран-при подряд.
[Аоки Юто: «Мир огромен» - не поражение, а урок]
Интервью проходило спокойно.
-В этом году вы получили Награду министра. Гран-при достался корейцу Ли Джуну.
-Да. Это хороший результат.
-Нет сожалений? Многие ожидали, что вы возьмёте Гран-при два года подряд.
-Честно говоря, сразу после объявления чувства были сложные. Я долго готовился и был уверен в этом году, - Аоки на мгновение замолчал, потом продолжил тише: -Но потом я увидел картину моего корейского друга.
-Вы имеете в виду победившую работу Ли Джуна.
-Да. «Солнце встаёт над морем моего родного города». Я видел эту картину, - голос его стал чуть тише. -Это была такая прекрасная картина. Я... я заплакал, когда её увидел.
-Вы заплакали?
-Да. Он нарисовал закат, но название говорило о восходе. Сказали, что это картина о тоске по дому. И это чувство передавалось через картину в точности как есть - в тот момент, когда я её увидел, у меня сжалось в груди. Это вернуло и мои собственные воспоминания: море, которое я видел из дома дедушки, когда был маленьким, - Аоки медленно кивнул. -Мир и правда огромен. Эта картина показала мне, как много я ещё не знаю.
-Позвольте спросить откровенно. Вы думаете, что корейский мальчик нарисовал лучше вас?
Аоки на мгновение задумался, прежде чем ответить.
-Не думаю, что у картин есть победители и проигравшие, или лучше и хуже, - для одиннадцатилетнего это был на удивление образцовый ответ. -Делить так, говорить, что этот нарисовал лучше, а тот хуже... как человек, который рисует, я не думаю, что в этом есть смысл. У моей картины и у картины Ли Джуна есть свои сильные стороны.
-Значит, вы не считаете это поражением.
-Нет. Только... - Аоки подбирал слова. -Эта картина показала мне, чего не хватает моей собственной.
-Не хватает? Чего именно?
-Я только пытался рисовать хорошо. Найти хороший сюжет, думать, как нарисовать его лучше, как получить признание - только об этом я и думал. Но Ли Джун рисовал сердцем, которое тосковало по родному городу. Он вложил эмоцию в картину. Именно этого мне и не хватало.
-И вы это осознали.
-Да. Поэтому я не думаю, что проиграл. Думаю, что научился, - Аоки слегка улыбнулся. -Надеюсь, что мы сможем оттачивать мастерство друг на друге и дальше и рисовать ещё лучшие картины. Мы оба - и Ли Джун, и я.
-И последнее: что скажете о третьей Награде министра подряд?
-Три года подряд получать Награду министра - большая честь, и я благодарен, - Аоки склонил голову. -Это благодаря всем, кто за меня болел. Может быть, есть те, кто разочарован, что я не взял Гран-при, но я искренне благодарен, что стою там, где стою.
-Будете участвовать снова в следующем году?
-Конечно. Буду работать, чтобы продолжать расти. В следующий раз хочу нарисовать картину с сердцем, а не картину, чтобы выиграть, - он улыбнулся ещё раз, добавляя последнюю мысль: -И если мне когда-нибудь доведётся встретить Ли Джуна лично, я хочу поблагодарить его. За то, что напомнил мне о том, что я забыл.
На этом интервью закончилось.
Как только оно было опубликовано, японский интернет снова зашевелился - теории заговора и оправдания исчезли без следа.
[Аоки-кун... серьёзно крут!]
[Одиннадцатилетний настолько зрелый? Он лучше меня, а я взрослый.]
[Не поражение, а урок. Вот это настоящая позиция художника.]
[Сначала я был зол, что он проиграл корейскому ребёнку, но интервью Аоки-куна изменило моё мнение.]
[Теперь хочу болеть за обоих. И за Аоки-куна, и за Ли Джун-куна.]
[Не картина, чтобы выиграть, а картина с сердцем. Нам, взрослым, стоит это запомнить.]
[Жду ICAF в следующем году. Интересно, как будут расти два гения Кореи и Японии.]
Интервью перевели и распространили в Корее - и настроение здесь оказалось совсем не таким, как до объявления.
[Этот Аоки оказался приличным, не то что можно ожидать. Честно, он крут.]
[До объявления я ненавидел их за то, что они продвигают своего ребёнка, но после интервью болею за него.]
[Он сказал, что заплакал, глядя на картину нашего Джуна ㅠㅠ Видимо, люди, которые рисуют, понимают друг друга.]
[Надеюсь, Ли Джун и Аоки станут друзьями.]
[Настоящий соперник. Приятно видеть!]
Впервые Корея и Япония говорили одно и то же. Аоки Юто стал трендом в Корее, а Ли Джун - в Японии. Национальности были разными, но желание болеть за трудолюбивого ребёнка - одинаковым.
***
В субботу, которая обычно была днём занятий с профессором Ким Ёханом, всё сложилось иначе: вместо того чтобы Ли Джун ехал в кабинет профессора, Ким Ёхан сам приехал к нему домой - и вместе с Пак Санхуном. Цель была простой: просмотреть новые картины и собрать те, что войдут на специальную выставку «Ли Джун, рисующий звёзды» - ту самую, которую Корейская художественная ассоциация анонсировала на пресс-конференции. Ранние работы пусанского периода Пак Санхун уже собрал, рисунки первых сеульских месяцев тоже хранились отдельно. Сегодня они приехали за тем, что было написано совсем недавно.
-О-о-о! Вот и наш Джун! Первый в мире! Как ты? - Пак Санхун принялся суетиться, едва переступив порог.
-Здравствуйте, - Ли Джун поклонился.
-Да, да. Поздравляю с Гран-при. Благодаря тебе я в эти дни хожу задрав нос. Ха-ха.
-Поздравляю, Джун, - сказал Ким Ёхан.
-Спасибо.
Соён принесла кофе. Ким Ёхан взял чашку первым.
-Спасибо.
-Спасибо, что приехали.
-Что вы. Ради успешной выставки я готов на всё, - Пак Санхун потёр руки - мысль о том, что он унесёт новые картины, явно приводила его в восторг.
Соён собрала рисунки, которые Ли Джун сделал в академии, - цветные карандаши, мелки, акварель, бумага, сложенная в небольшую коробку. Пак Санхун и Ким Ёхан просматривали их лист за листом: Пак Санхун отбирал взглядом специалиста, Ким Ёхан смотрел рядом молча, лишь иногда чуть заметно кивая. Вмешиваться в отбор он не собирался - достаточно, чтобы Пак Санхун и музей сами разобрались.
-О, эта хороша. И эта. Эту на выставку...
Потом Пак Санхун покосился в сторону комнаты Ли Джуна. Настоящее сокровище было там.
На мольберте стоял холст двадцатого размера.
-Это... «Тёнализа»? - выдохнул Пак Санхун.
На лице Соён царила мягкая улыбка.
-Да. Но ей ещё далеко до завершения, - ответил Ли Джун.
Пак Санхун подошёл ближе, наклонился и долго-долго смотрел. Картина была намного более проработанной, чем он представлял: глубокие цвета, наложенные слоями, едва уловимая улыбка - она заимствовала технику «Моны Лизы», но не была копией. В ней жил собственный характер Ли Джуна.
-Не закончена, конечно, но... качество-то какое... - пробормотал он себе под нос, и в голове у него уже прокручивался план выставки. -Мы могли бы выставить её даже незаконченной. Нет, незаконченная, возможно, даже... если назвать её «Шедевр в процессе»...
Ким Ёхан тоже посмотрел на «Тёнализу» - он видел её раньше, и каждый раз цвет становился глубже.
-Она готова к выставке.
-Но она же ещё не закончена? - удивился Ли Джун.
-Леонардо да Винчи носил «Мону Лизу» с собой и писал её всю жизнь. Он так и не отдал её заказчику - держал рядом до самой смерти, забирал при переезде, брал с собой при смене страны. И всё для того чтобы писать. Немного здесь, немного там. Годы шли, а он всё ещё работал над ней. Не думаю, что этот человек хоть раз считал «Мону Лизу» законченной.
Ли Джун тоже посмотрел на «Тёнализу». Оставалось ещё так много написать - ещё далеко не достаточно.
-Значит, «Мона Лиза» тоже не закончена?
-Кто знает. В живописи граница между законченным и незаконченным размыта. Она закончена только тогда, когда художник объявит её законченной. Может, да Винчи и сам всю жизнь считал её незаконченной. И всё же она считается величайшим шедевром в истории искусства, разве нет? - Ким Ёхан посмотрел на Ли Джуна. -Так что ты можешь сделать то же самое.
-То же самое?
-Повесить её в музее на время выставки, а когда выставка закончится, забрать и продолжать дописывать. Как всамделишный да Винчи. Незаконченная - это нормально.
На то юный художник мог лишь кивнуть.
-Тогда я могу писать «Тёнализу» всю жизнь?
-Если хочешь.
И тут это случилось. Пак Санхун, всё ещё рыскавший по комнате в поисках чего-нибудь такого, вдруг замер.
-А? Тут тоже что-то есть, - под кроватью были холсты. Он распластался на полу и вытянул руку.
Выражение лица Соён мгновенно окаменело.
-А, это просто пустые холсты...
Но было слишком поздно. Пак Санхун уже вытащил всё из-под кровати. Большинство и правда оказались пустыми. Но на одном была картина...
-Э-это же...!
Один взгляд на маленький холст - и лицо Пак Санхуна застыло, будто он посмотрел в глаза самой Медузе.
-Эй, эй, Ёхан! Иди сюда!
-Что такое?
-Вот!
В тот момент, когда Пак Санхун собрался показать холст, Соён молниеносно выхватила его из рук.
-О-хо-хо... это ничего. Не обращайте внимания.
-Простите? Ничего? Это же явно...
-Я сказала, ничего?! - она метнула в Пак Санхуна убийственный взгляд, и тот отшатнулся, как хомяк перед змеёй.
-А, да, э-это ничего...
Тем временем Ким Ёхан каким-то образом оказался прямо за спиной Соён и молча посмотрел на картину у неё в руках.
Лицо, светящееся из красно-коричневой тьмы. Сведённые брови, открытый рот, крепко зажмуренные глаза - и каждая прядь волос, превращённая в змею: извивающуюся, зелёную, плотную от чешуи. Змеи тоже кривились, будто страдая вместе с хозяйкой. В уголке глаза блестела одна слеза. Именно здесь, как и сказал Пак Санхун, жила человечность, которой не было у оригинала.
-Так вот она, «Тёдуза», - произнёс он негромко. Картина, о которой он только слышал по телефону. Он представлял что-то по названию - но реальность превзошла все его ожидания.
-П-профессор, вы тоже знали?! - Соён попыталась спрятать картину за спиной.
-Да. Я только слышал о ней. Однако... - Ким Ёхан наклонялся то в одну, то в другую сторону, пытаясь разглядеть, Соён меняла угол, загораживая обзор. -...хотя это картина с ещё более ярким характером, чем я представлял.
-Ещё бы. Сначала я думал, что он просто скопировал «Медузу» Караваджо, но у этой картины свой характер. Это монстр, но монстр-человек.
-Что вы сказали?! - при слове «монстр» от Пак Санхуна Соён снова метнула испепеляющий взгляд.
-Н-нет, я имел в виду человечную картину... - взрослый, солидный мужчина съёжился и отступил.
Ким Ёхан повернулся к Ли Джуну.
-Джун, как ты назвал этот стиль?
-Тёизм! - Ли Джун ответил с гордостью.
Соён закрыла лицо картиной, сокрыв свои пылающие багрянцем щёки и уши.
-Тёизм, значит... - Ким Ёхан погладил подбородок. -Что это такое?
-Эм, тёизм - это когда ты очень внимательно смотришь на тётю, а потом рисуешь её.
-Понятно, - Ким Ёхан кивнул. Это было короткое объяснение, но этого было достаточно. Ли Джун с его врождённым даром наблюдения - и тётя с её бесконечно выразительным лицом. Мальчик наблюдает за этими выражениями и переносит их на холст. Синергия достигает максимума, и из неё естественно рождается живая картина. Как «Тёдуза» и «Тёнализа».
-«Тёдуза» - превосходная работа. Давайте выставим и её.
-Что?! Ни за что!! - Соён в тревоге прижала картину к груди и упёрлась.
Ким Ёхан сказал с невозмутимым лицом:
-Хан Соён-сси, я понимаю ваше нежелание выставлять картину с вашим собственным лицом. Но даже если вас нарисовали комично, чувство, которое Джун вложил в эту картину, не то, над чем стоит смеяться.
-Н-но всё же...
-Это прекрасное произведение искусства. Это красивая картина, - при словах «красивая картина» напряжённое выражение Соён чуть смягчилось. -Дайте сюда, пожалуйста. Чтобы я мог рассмотреть как следует.
Только тогда Соён нехотя протянула картину.
Ким Ёхан взял холст и медленно поворачивал его под флуоресцентным светом, изучая.
-Это... это шедевр, - выдохнул Пак Санхун, подойдя ближе. Он никогда не видел ничего подобного. Тенебризм от шестилетнего - и не только: он понял тьму Караваджо и переосмыслил её по-своему. Двадцать змей, и он проследил, как каждая запутанная змея проходит над и под другими, вплоть до плотно упакованной чешуи. А поверх всего - юмор: змеи кривились, будто говоря, что тёте больно, а значит, и им тоже. Страшная картина, смешная картина, картина, в которой чувствовалась боль. Медуза, которой было больнее, чем у Караваджо, - испуганнее, человечнее.
-...Поразительно, - коротко произнёс Ким Ёхан.
Пак Санхун тут же разошёлся.
-Вот она! Эта! Эта картина должна стать гвоздём программы!
Соён вскочила.
-Исключено!
-Почему!? Это же главная жемчужина всей выставки!
-Это моё лицо! - Соён вновь залилась краской. -Вы хотите повесить картину, которая превращает моё лицо в Медузу, в главном зале художественного музея?! Ни за что!
-Но это искусство! Неважно, кто модель!
-Важно! Для меня это огромная разница!
Пак Санхун обхватил «Тёдузу» руками.
-Мы не можем позволить такому шедевру гнить в запасниках! Это работа, которую нужно показать миру!
-Миру показывают моё лицо, когда я ударилась мизинцем! Если будете показывать, засуньте в самый дальний угол! Главный зал исключён!
Они боролись за «Тёдузу» туда-сюда - Пак Санхун настаивал, что она должна быть в центре, Соён стояла насмерть. Ким Ёхан держался в стороне, с трудом прикрывая рот рукой, пряча уголки губ, которые то и дело предательски поднимались. Ли Джун с открытым любопытством наблюдал, как взрослые ссорятся из-за его картины.
Ким Ёхан подошёл и встал рядом с ним.
-Джун.
-Да?
-Ты недавно ездил в Пусан. Ты что-нибудь там нарисовал?
Лицо Ли Джуна просветлело.
-Да! Нарисовал! Картину ресторана - мама работает, папа режет рыбу, тётя помогает. Я нарисовал их всех цветными карандашами.
-А где сейчас эта картина?
-Висит в рыбном ресторанчике.
Значит, с ней ничего нельзя было поделать. На то Ким Ёхан лишь кивнул.
-Что-нибудь ещё?
Ли Джун на мгновение задумался, но ответ пришёл сам собой.
-Море.
-Море?
-Да. Но я нарисовал его не на холсте.
-Не на холсте? А где?
-Я нарисовал его в голове.
Глаза Ким Ёхана слегка сузились - ему невольно стало интересно.
-В голове? Как?
-Я пошёл на волнорез на рассвете. До восхода солнца. И там я представил большой холст, о-о-очень большой. Размером с небо!
-...О-хо. И потом?
-Свет приходит издалека, - Ли Джун провёл линию в воздухе, от дальнего к ближнему. -Дальняя часть горизонта светлеет первой. Потом рыбацкая лодка на воде. Потом скалистый островок, волны, волнорез. Потом он дошёл до моих пальцев на ногах. Свет приходит по порядку. Поэтому я рисовал в том порядке - на холсте в голове. Там была рыбацкая лодка, и только один её борт ловил свет. Другой оставался тёмным. Это было как у Караваджо, потому что свет падал только с одной стороны.
-...Караваджо, говоришь.
-Да. Но природа нарисовала это раньше Караваджо. Природа нарисовала это светом первой.
Ким Ёхан на мгновение не мог вымолвить и слова. Свет с одной стороны и контраст с тьмой. Шестилетний нашёл это на море на рассвете, подумал о Караваджо - и сказал: «Природа нарисовала это первой».
-И потом я нарисовал абрикосовый над горизонтом. Цвет прямо перед тем, как встаёт солнце. Море тёмно-синее, но прямо над горизонтом оно абрикосовое - и этот цвет расходится и расходится всё дальше. В розовый, в оранжевый, а потом солнце всплывает из-за горизонта, - воодушевлённо тараторил мальчик.
Ким Ёхан закрыл глаза. Он следовал за словами Ли Джуна и выстраивал картину в голове - он был экспертом, человеком, прожившим с картинами больше тридцати лет, и сцену, которую описывал шестилетний, мог нарисовать в уме без труда.
Когда внутри головы Ким Ёхана картина была завершена, он открыл глаза.
Это была прекрасная картина - картина, которой не было ни на одном холсте, существовавшая только в голове Ли Джуна. И всё же из одного этого описания она сформировалась и в голове Ким Ёхана.
-И ты не хочешь перенести её на холст?
-Нет. Не обязательно. Она в моей голове.
Ким Ёхан тихо смотрел на мальчика, который сказал это так спокойно и уверенно.
-Это прекрасная картина.
-Да! - Ли Джун кивнул с довольным видом.
Позади них Пак Санхун и Соён всё ещё сражались за «Тёдузу».
-В главный зал!
-Нет!
-Это сокровище человечества!
-Как лицо, которое ударилось мизинцем о дверь, может быть сокровищем человечества?!
Слушая всё это, Ким Ёхан отпил холодного кофе. Именно сегодня он казался таким сладким.
Разговоры с переводчиком:
Хах, я всё таки-думал, что Пак Санхуну удастся уговорить тётю куда как проще, а она насмерть стала.
Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.