Главный судья ICAF Асакура думал о том море всю неделю - в кабинете, за ужином, перед сном. Море, в котором село солнце. Название, которое говорит, что солнце встаёт. Тонкая абрикосовая линия над горизонтом. Это была нить, которую он почти ухватывал, но никак не мог удержать.
А через неделю после окончания второго тура настал день финального судейства.
Место изменилось: не та комната, где проходил второй тур, а большой конференц-зал на третьем этаже штаб-квартиры фонда. Вдоль стен, залитых ровным светом ламп, висели работы финалистов - тридцать две из всех возрастных групп. Из них предстояло выбрать десять Наград министра и одну-единственную, финальную, - Гран-при.
Состав судейской коллегии тоже изменился. Во втором туре их было семеро; в финале стало девять - те же семь и двое приглашённых специальных судей. Один представлял Французское общество художественного образования: его роль была скорее наблюдательной, призванной обеспечить честность международного судейства. А второй...
Хаяси Эри. Сорок два года. Доцент кафедры художественного образования Токийского университета искусств. Каре до мочек ушей, острый взгляд, почти непроницаемое лицо - она говорила мало и берегла каждое слово. Среди японских специалистов по художественному образованию её имя в последние годы звучало всё громче.
И она родилась в Корее. Настоящее имя - Лим Хери.
В двадцать с небольшим она переехала в Японию - устав от корейского художественного мира, решив начать всё заново на чистом листе. Натурализовалась в стране. Сменила имя.
«Но Япония оказалась ничем не лучше», - эта мысль преследовала её годами. Просто здесь всё лежало глубже: политика художественного мира была тоньше, безжалостнее, коварнее, чем в Корее, - но не менее жестокой. И всё же она не сбежала снова и в Корею не вернулась. Пошла на компромисс, укоренилась - и в результате поднялась до доцента Токийского университета искусств.
Юридически она была японкой: японский паспорт, японский вид на жительство и имя Хаяси Эри. Но те, кто знал, - всё понимали.
«У неё корейские корни». «Дзайничи(1)».
Это слово тянулось за ней повсюду, хотя она официально даже близко не дзайничи, а натурализовалась как полноправная гражданка. Разумеется, в лицо ей этого никто не говорил - но за спиной шептались все, а при малейшей оплошности её происхождение тут же приплетали. Поэтому она никогда не давала поводов для придирок, никогда не теряла бдительности и вела себя более по-японски, чем сами японцы.
К этому она привыкла. К самозащите, к тому, чтобы делать вид, будто дискриминация её не задевает.
-Тогда начнём финальное судейство, - Асакура занял своё место, и девять судей расселись вокруг стола. -Объясню порядок. Из тридцати двух финалистов мы сначала выберем десять Наград министра, а затем из них определим единственный Гран-при.
Судьи поднялись и молча обошли зал, осматривая работы. Их было много, и самых разных: восковой мелок, акварель, акрил, коллаж - и одна-единственная масляная живопись.
Хаяси Эри медленно шла вдоль стены. Хороших работ было много - где-то поражала техника, где-то необычный цвет, где-то остроумная идея. Она остановилась перед «Весенним садом» Аоки Юто: акварель, безупречная техника, придраться не к чему, и к тому же красиво. Она пошла дальше - и у следующей картины ноги сами остановились.
Море, в котором село солнце.
Небо, растекающееся над горизонтом. Тёмно-синее море. Илистая отмель. Лужицы. И тонкая абрикосовая линия над горизонтом. Внезапно груди будто защемило.
Но почему?
Это был красивый закат, техника великолепная - но дело было не в этом. Не в технике и не в композиции. Эта картина отзывалась в сердце.
Хаяси взглянула на табличку. «Ли Джун. Шесть лет. Корея».
Корея... «Солнце встаёт над морем моего родного города».
Рука Хаяси едва заметно дрогнула... Море родного города, картина заката - и всё же солнце встаёт. Это же...
Она молча вернулась на своё место.
Начался отбор десяти Наград министра: финалистов обсуждали по одному, голосовали, считали, принимали решение.
Аоки Юто - единогласная Награда министра. Как и ожидалось, возражений не было.
Ли Джун - семь за, один против, один воздержался. Всё равно Награда министра, и всё равно - первая для Кореи. Но голос против прозвучал.
-Технику я признаю, - сказал тот судья. -Но шестилетний, работающий маслом, вызывает вопросы. И несовпадение названия с картиной смущает.
-Подлинность техники подтверждена корейской стороной, приложено видео живого рисования, - ответил Асакура. -Что касается названия, у меня самого есть сомнения, но это не умаляет ценности картины.
Десять Наград министра были утверждены одна за другой.
-Наконец, перейдём к обсуждению Гран-при, - объявил Асакура.
Двадцать две работы сняли со стен; остались только десять лауреатов Награды министра. Фаворит уже определился - это знали все.
-Прошу высказываться.
-Работа Аоки и в этом году самая отточенная, - заговорил первый судья. -Техника, композиция, культурная выразительность - всё на высочайшем уровне. Думаю, она достойна второго Гран-при подряд.
-Согласен, - поддержал другой. -Акварельная техника Аоки на уровне взрослого художника. Виден стабильный рост, и эта работа могла бы без изъянов представлять ICAF.
-У корейского Ли Джуна выдающаяся техника, - подал голос третий, - но то, что ему шесть лет, оставляет вопросы. И я не могу понять смысл названия. Картина заката с названием о восходе...
-Это название, которое дал ребёнок, так что, думаю, беспокоиться не о чем.
-Даже если его дал ребёнок, «выразительность содержания» - один из наших критериев. Если название и картина не совпадают, по этому пункту должен быть вычет. Кроме того, других работ, по-настоящему достойных Гран-при, нет.
Настроение в зале склонялось в сторону Аоки.
Асакура слушал молча. Факты, с которыми логически не поспоришь: картина Аоки заслуживала высших оценок по всем трём критериям, а картина Ли Джуна упиралась в вопрос с названием именно там, где нужна была безупречность.
И всё же что-то не давало ему покоя. Та тяжесть перед картиной, чувство, не отпускавшее его неделю. Этого в работе Аоки не было.
Но «тяжесть в груди» не была критерием судейства.
Разговоры продолжались в том же духе. Зал двигался к очевидному выводу.
-Если других мнений нет, перейдём к голосованию, - сказал Асакура.
И тут прозвучало:
-Можно мне сказать?
Тихий голос. Хаяси Эри. С начала финального судейства она не проронила ни слова - и теперь судьи обернулись к ней разом, словно в зале что-то неуловимо изменилось.
-Да. Пожалуйста.
-Вы все говорили, что проблема этой картины - в названии, - Хаяси поднялась и подошла к работе Ли Джуна. -«Солнце встаёт над морем моего родного города», ведь название о восходе у картины заката. Вы все назвали это несовпадением.
-Именно. Потому что название и содержание не совпадают.
-Это не несовпадение, - сказала Хаяси, глядя на картину. -Эта картина совпадает идеально. Название и содержание.
В зале стало тихо.
-Чтобы понять её, нужно сначала понять географию Кореи, - продолжила она. -Корея - полуостров. С востока море, с запада море, с юга море. Солнце встаёт над восточным морем, над горизонтом, а садится - над западным, за горизонтом.
Судьи слушали с равнодушными лицами - это, мол, все знают. Хаяси указала на илистую отмель.
-На этой картине есть илистая отмель. В Корее илистые отмели находятся на западном побережье. Значит, этот ребёнок писал картину, глядя на закат над Западным морем, - она перевела взгляд на название. -И всё же назвал её «Солнце встаёт над морем моего родного города». Это значит, что родной город ребёнка там, где солнце встаёт, - у Восточного моря.
Выражения лиц судей начали медленно меняться.
-Солнце встаёт над Восточным морем. С самого рождения этот ребёнок видел именно это море, именно этот восход. Это море и есть его море, - Хаяси указала на абрикосовую линию над горизонтом, и кончики её пальцев едва заметно дрожали. -Вот эта линия, это не зарево заката. Это цвет восхода - цвет солнца, поднимающегося над Восточным морем.
Она помолчала мгновение, будто собираясь с силами.
-Глядя на закат над Западным морем, этот ребёнок представлял восход над Восточным. Смотря, как солнце садится, он тосковал по солнцу, которое встаёт. Это чувство он вложил в картину.
В зале повисла тишина.
-По какой-то причине ему пришлось переехать на западное побережье. Скорее всего, ради учёбы - в Корее родительское рвение к образованию ещё сильнее, чем в Японии, - несколько судей кивнули: это они как раз знали. -И вот, переехав, ребёнок смотрел на чужое море, где заходит солнце, и вспоминал: «Солнце встаёт над морем моего родного города». Вспоминал, что то место - не его дом.
Хаяси произнесла тихо, будто ставя точку:
-Это тоска по дому. Это картина, которую ребёнок, покинувший родные места, написал, глядя на другое море и тоскуя по тому, которое знал. Картина, в которой, смотря на море, где солнце садится, он представлял море родного города, где солнце вставало. Поэтому она и называется «Солнце встаёт над морем моего родного города» - он нарисовал закат, но в сердце его был восход, - Хаяси указала на яркую лужицу. -Почему эта лужица настолько ярче остальных... возможно, только сам ребёнок знает причину. Может быть, он вспоминал что-то из родных мест.
Судьи снова посмотрели на картину. Стоило добавить такое прочтение - и «выразительность содержания», бывшая минусом, переворачивалась с ног на голову. Это был не вычет, а подавляющее преимущество.
-Так вот оно что... - Асакура медленно прикрыл рот рукой.
Нить, всё время ускользавшая, наконец оказалась в его руках. Источник той тяжести и противоречие в названии. Абрикосовый у горизонта и яркая лужица. Всё соединилось в одно чувство - в тоску по дому. Тоску шестилетнего ребёнка, которую он нанёс на холст, не зная, как иначе её выразить.
-Профессор Хаяси, - осторожно произнёс один из судей. -Вы только что сказали, что родом из Кореи. Возможно, именно поэтому вы встали на сторону картины корейского ребёнка...?
В зале стало тихо - то, о чём все думали, но не произносили вслух, наконец повисло в воздухе.
Хаяси Эри помедлила мгновение. Пятнадцать лет она это не скрывала - просто не поднимала сама. Если спрашивали - отвечала, но первой не заговаривала. Ни разу. Стоит сказать - и отношение людей меняется, появляются взгляды: «Всё-таки она кореянка». Всё, что она строила до сих пор, начинает шататься.
Но перед этой картиной она не могла смолчать. Потому что то, что чувствовал этот ребёнок, чувствовала и она сама.
-...Да. Я родилась в Корее, - тихо сказала она. -Изучала искусство в Корее, переехала в Японию, натурализовалась и теперь имею японское гражданство.
Судьи смотрели на неё - те, кто знал, знали и раньше; те, кто не знал, узнали сейчас.
-Поэтому я знаю географию Кореи. Я сама выросла на побережье Восточного моря, - она посмотрела на картину и заговорила тише. -То, что чувствовал этот ребёнок, мне знакомо. Стоит покинуть дом - и море выглядит иначе. То же самое море, но другое: направление, в котором восходит солнце, другое, запах другой, звук волн другой. И тогда приходит тоска по морю, которое знал. По городу, в котором жил. Как бы ты ни ненавидел это место.
Родина, которую она по-настоящему ненавидела и потому покинула. И всё же - глядя на эту картину - она поймала себя на тоске по дому. Как бы ей ни хотелось это отрицать, перед этим холстом она не могла лгать.
-Поэтому эта картина про одиночество, - продолжила Хаяси. -Не потому, что техника выдающаяся, а потому, что в ней - тоска шестилетнего. Дело не в том, что название и картина противоречат друг другу; само это противоречие и было выражением ребёнка, - она повернулась к судьям и села. -Это моё мнение. Не как мнение человека корейского происхождения. Прошу принять его как мнение судьи.
В зале долго стояла тишина. Асакура молча смотрел на картину, и то, что не развязывалось неделю, наконец развязалось.
Он вырос в маленьком портовом городке в Сидзуоке - видел море каждый день, по дороге в школу и обратно, так привычно, что давно перестал его замечать. В двадцать два приехал в Токио учиться искусству. С тех пор прошло сорок лет. После смерти матери возвращаться стало не к кому; он слышал, что городок полуопустел. Когда он в последний раз видел то море - уже и не помнил.
И всё это вернулось к нему при виде этой картины. Море, на которое он смотрел в детстве, и дом... покойная мать. Вот почему в груди было так тяжело. Вот почему картина не отпускала неделю.
Шестилетний, написавший такое.
-Услышав мнение профессора Хаяси, я теперь вижу эту картину иначе, - заговорил наконец Асакура. -Это было выдающееся прочтение.
Судьи кивали - и не один-два.
-По критерию выразительности содержания эта картина, я считаю, заслуживает высшей оценки. Никакого противоречия между названием и картиной не было; название дополняло смысл. Мы просто не смогли его прочитать. «Весенний сад» Аоки - прекрасная работа: техника безупречна, композиция точна, культурная выразительность богата. Это картина, вызывающая восхищение, - он перевёл взгляд на картину Ли Джуна. -А эта картина не отпускает. Неделю она меня не отпускала.
Родина, по которой тоскуют в самой глубине сердца - чувство, глубоко укоренённое и в японской душе.
-Теперь, кажется, я понимаю, почему эта картина не выходила у меня из головы.
Наконец раздали бюллетени. Девять судей вписали имена - молча, не переглядываясь.
Аоки Юто - три голоса. Ли Джун - шесть голосов. Воздержавшихся - ноль.
-Ли Джун, шесть голосов. Большинство, - произнёс Асакура и выдержал паузу. -Гран-при министра образования этого года присуждается Ли Джуну, Корея, шесть лет.
В зале было тихо. Кто-то просто кивнул, кто-то покачал головой - но все приняли результат. Эта картина была достойна высшей награды.
Асакура взял ручку и подписал документ.
Гран-при министра образования. Ли Джун. Шесть лет. Корея.
«Солнце встаёт над морем моего родного города».
1.«Дзайнити» буквально переводится как «находящийся в Японии». Слово часто используют японские националисты в ксенофобских лозунгах (язык вражды), из-за чего оно приобрело негативный оттенок.
Объяснялкин снова в деле!
Разговоры с переводчиком:
Как картина тронула персонажей, так и смысл в этом произведении коснулся меня. Ведь думаю почти всем знакома тоска по дому.
Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.