Море, небо и солнце. Это было то, что видел Ли Джун - небо, окрасившееся красным, когда море поглотило солнце; вода, сиявшая золотом в последние минуты, и кромешная темнота после. Море, из которого ушёл свет.
Ли Джун рисовал это одинокое море.
Солнце уже исчезло. Он наблюдал весь процесс - как оно коснулось горизонта, как стало полукругом, как истончилось до единственной светящейся нити и наконец растворилось. На холсте солнца не было. Было лишь то, что оно оставило после себя: зарево над горизонтом, отблеск на воде, цвет, растёкшийся по небу. След того, что было здесь, а потом ушло.
Холст был двадцатого размера - тот, что побольше из двух, предоставленных отелем. Картина уже продвинулась. На холсте сложился контур неба - оранжевый, перетекающий в красный, из красного - в пурпурный, - и этот переход заполнил верхнюю часть холста, как дым, разлитый по потолку. Со стороны моря только начинал расползаться глубокий тёмно-синий. Он смешивал жжёную умбру с ультрамарином и широкой кистью клал цвет ниже горизонта - тёмное море, которое у горизонта ещё удерживало свет, а чем дальше от него, тем становилось темнее, гуще, непроницаемее.
Но тут сзади раздался тихий стук в дверь. Тётя открыла и что-то сказала полушёпотом. Затем послышался звук вкатываемых колёс, звук ставящейся тарелки. Чьё-то присутствие - незнакомое, осторожное.
Это достигло ушей Ли Джуна, и кисть едва заметно остановилась, как иголка, зацепившая нитку. Сосредоточенность начала ускользать.
-[Не обращай внимания,] - сказал Тень. Твёрдо, без лишних слов. -[Рисуй море, пока оно живёт в тебе. Если концентрация прервётся, память размоется вместе с ней. Что бы ни происходило за спиной - не твоё дело. Смотри на холст.]
Ли Джун кивнул и не оглянулся. Приковал взгляд к холсту, и кисть снова задвигалась.
Он прокладывал тёмно-синий ниже горизонта. У самого горизонта было светлее - там вода ловила последний свет неба. Он смешал жёлтый кадмий и кадмий красный и поверх тёмно-синего положил оранжевый отблеск - столб света, тянувшийся к нему оттуда, где зашло солнце. Рисовал короткими, прерывистыми горизонтальными мазками: рябь, на которой дробился свет.
-[Рябь не бывает однонаправленной. Даже когда вода кажется спокойной, в ней живёт тонкая текстура.]
Он понемногу менял направление кисти - горизонтально, чуть по диагонали, снова горизонтально. Узор дробящегося света перестал быть монотонным, ожил.
И тут вспомнилось пусанское море. Его рябь была жёсткой, там были настоящие волны - они накатывали и отступали с тяжёлым, уверенным ритмом. Здесь же - тихо, почти зеркально, без волн. То же море, но другая фактура. Это различие осело в руке прежде, чем голова успела понять - и кисть едва заметно задрожала. Дрожь перешла в рябь: спокойное море, но рябь получилась почему-то тревожной. Он не рисовал это намеренно - это рисовала сама рука, бессознательная, помнящая больше, чем голова.
Как раз в этот момент что-то попало ему в рот. Хлеб - мягкий, с начинкой внутри. Он жевал, не поворачивая головы. Вкус почувствовался - значит, был голоден, просто не заметил. Потом снова что-то - мясо, хрустящая корочка, свиная котлета. Он жевал, проглотил, кисть не останавливалась.
-Джун, кушай медленно.
Голос тёти донёсся откуда-то издалека - как звук с соседней улицы, когда окно закрыто. Он кивнул, не отрывая взгляда от холста.
-[Молодец. Продолжай.]
Илистая отмель.
Он взял мастихин - плоское холодное лезвие, удобно лёгшее в ладонь. Смешал немного ультрамарина с жжёной умброй, получив тёмно-коричневый, тяжёлый, землистый. Мастихином густо наложил краску - импасто, с нажимом, чтобы поверхность стала неровной, живой. Отмель не была плоской: там оставались узоры от ушедшей воды, маленькие гребни и ямки, тонкие борозды.
Он передавал эту текстуру толщиной краски - набирал на мастихин и клал на холст, давил, растирал. Поверхность становилась шероховатой, почти осязаемой.
-[Варьируй толщину. Там, где вода ещё стоит - тоньше, гладче. Где сухо - толще, грубее.]
Он менял угол мастихина. Где были лужицы - тонкий слой, почти прозрачный. Где отмель обнажалась - густо, с рельефом. Гладкие участки и шероховатые чередовались, как вода и грязь, как свет и тень, разделённые не линией, а разницей в толщине.
Он снова почувствовал чьё-то присутствие за спиной. На этот раз - двое. Осторожные шаги, затаённое дыхание, попытка не скрипнуть, но не обратил ни толики внимания. Неважно, кто стоит позади, смотрят ли они или снимают его - не имеет значения. Всё, что нужно - это холст.
Лужицы. Они были сердцем картины.
Он сменил кисть на самую маленькую, тонкую, как игла. Лужицы на отмели - каждая маленькое зеркало, поймавшее небо. Он написал одну: поверх тонко проложенного цвета отмели - оранжевый, маленький, почти точечный. И та засияла. Потом ещё одна, чуть поодаль: оранжевый с едва заметной примесью красного - чуть темнее, чуть глубже. Каждая - в своём месте, каждая - своего размера, и цвет каждой едва уловимо отличался от соседней. Одну за другой он выкладывал лужицы из памяти, точно так, как видел.
Тут вспомнился аквариум в рыбном ресторанчике Пусана. По утрам солнечный свет проходил сквозь стекло и отбрасывал голубое сияние на стену - маленькая коробка, державшая в себе свет. Здесь аквариумами были лужицы на отмели. Маленькие сосуды, в которых жил свет.
Он набрал на кисть жёлтый кадмий и внёс свет в одну из лужиц - самую яркую, ярче всех остальных. Это был аквариум, который знал только он. Любой, глядя на эту картину, увидит просто лужицу, но для Ли Джуна это был аквариум из пусанского ресторанчика. Это чувство прошло через кисть и вошло в картину - тихо, незаметно, как вода, впитывающаяся в землю.
Сзади раздался звук - что-то поставили, голос тёти почти шёпотом:
-Что это?
-Закуски и напитки, наш отель приготовил, чтобы Ли Джун-гун мог перекусить.
-О... спасибо.
И дверь закрылась.
Ли Джун слышал это - звуки доходили до ушей, но смысл таял, не добравшись до сознания. Для него существовал только звук кисти, касающейся холста.
Снова что-то попало в рот. Сладкое - шоколад, он прожевал и проглотил. К губам поднесли трубочку, он выпил воды. Потом - знакомый запах: мясо, хлеб, котлета, запах «МакКинг Бургера». Тётя сунула ему в рот маленький отрезанный кусочек. Он жевал. Было вкусно. Проглотил. Рука не останавливалась.
Последнее.
Место, где исчезло солнце.
Чуть выше горизонта - самая яркая точка, место, где свет держался дольше всего. Ли Джун посмотрел на краску, оставшуюся на палитре: жёлтый кадмий, кадмий красный, белила. И смешал их. Получился бледно-оранжевый - нет, не оранжевый, скорее абрикосовый. Тёплый, почти нежный цвет.
Это был цвет солнца, встающего над морем Пусана по утрам. Когда солнце только поднималось над горизонтом, небо было именно таким - не ярким, не режущим, а мягким, как будто мир ещё не проснулся окончательно.
Ли Джун положил этот цвет над горизонтом. Тонкой линией - едва заметной, почти прозрачной. В место, где село солнце, он вложил цвет восходящего солнца. Закат над западным морем - и над горизонтом написан восход над восточным.
Это не было намеренным.
Он просто вложил цвет из памяти. Вместо яркого заката, поразившего его на одно мгновение, в памяти Ли Джуна жил восход, который он наблюдал всю свою жизнь - и именно он вышел из кончиков пальцев сам собой. Утренний цвет родного города лёг поверх вечернего чужого.
Тень долго молча смотрел на картину.
-[Тоска по дому...]
Он произнёс это тихо, почти про себя - совсем не Джуну, а будто бы в никуда. Картина восхода, написанная через наблюдение за закатом. Сцена, которую Ли Джун только что видел своими глазами, и сцена, глубоко засевшая в памяти, слились в одном холсте - как два голоса, звучащие одновременно.
-[Прекрасная картина.]
Кто-то, возможно, назвал бы её ошибочной: у заката и восхода разный свет, и вложить оба в одну картину - непростительная неточность. Но для Тени это было иначе. Ведь это была картина, вызывающая в памяти давно забытую родину.
Ту родину, куда он упрямо отказывался возвращаться - даже в беспросветной нищете, даже хватаясь за ноющую грудь. Он поклялся: если уж возвращаться, то добившись успеха, в славе. Эта мечта угасла, так и не сбывшись.
-[Era già l'ora che volge il disio ai navicanti e 'ntenerisce il core(1).]
Поэма, написанная Данте семьсот лет назад. Строка, которую он бесчисленное множество раз повторял, пьяный, в дешёвой парижской мансарде, глядя в потолок.
-[Час, когда солнце клонится к закату. Час, когда в сердцах мореходов поднимается тоска. Час, когда сердце тает, вспоминая день прощания с теми, кого любил.]
Тогда он не понимал, почему эта строка доводит его до слёз. Думал - из-за вина. Думал, что море родины приходит на ум только пьяным.
-[Час, когда далёкий колокол, кажется, скорбит об умирающем дне и пронзает сердце странника любовью...]
Дело было не в вине. Когда солнце садилось, приходила тоска - к любому. К мореходам, к странникам, к поэту, жившему семьсот лет назад, к нищему художнику в Париже - и к шестилетнему ребёнку, стоящему у панорамного окна.
Ли Джун опустил кисть.
Он не знал, сколько часов прошло. В тот момент, когда пальцы разжались, на него разом обрушилась усталость - как вода, которая всё время стояла за плотиной и наконец нашла дыру. Ноги дрожали. Руки отяжелели. Спина ныла тупой, равномерной болью.
Ли Джун опустился на пол перед мольбертом - просто осел, как мешочек, из которого вытащили содержимое - и впервые за всё это время огляделся.
Комната изменилась.
На столике у мольберта громоздилась еда: нарезанная свиная котлета, мини-сэндвичи - наполовину съеденные, коробка из «МакКинг Бургера», пакеты со снеками, шоколад, бутылки с водой, соки и два банановых молока. Чуть поодаль стояла камера - та, похожая на ту, что он видел на церемонии награждения.
Откуда это всё?
Он ел - это он помнил, потому что что-то попадало в рот и он жевал. Но что именно - не знал. Выходило, что он съел почти половину стола, сам того не заметив.
Подошла тётя и присела рядом. Её глаза были красными. Наверное, опять плакала.
-Закончил, Джун?
-Угу.
Голос его был хриплым, в горле пересохло. Тётя взяла банановое молоко, проткнула трубочку и поднесла к его губам.
Сладко. Прохладно. Его любимый вкус - тот самый, который он помнил с самого начала, ещё в Пусане, ещё до всего.
Один глоток, второй, третий. После питья горло отпустило, и казалось, в тело начали возвращаться силы - медленно, как тепло, которое нагревает комнату изнутри. Ноги всё ещё дрожали. Но это была хорошая дрожь - та, которую чувствуешь только после того, как картина закончена.
Потягивая банановое молоко, Ли Джун смотрел на холст снизу, с пола.
Там было море.
Море после заката - небо из красного и пурпурного, тёмно-синяя вода, столб света над ней, тревожная рябь. Шероховатая отмель, гладкие лужицы, в каждой - свой свет. А над горизонтом - тонкая абрикосовая полоса. Свет, оставшийся там, где ушло солнце. Восход внутри заката.
Ли Джун кивнул. Он был доволен.
Тётя опустилась рядом и вместе с ним смотрела на холст.
-Какая красивая картина...
Тётя всхлипнула - тихо, почти неслышно.
-Такая красивая... и почему же она такая одинокая? Джун?
Она крепко обняла его - маленького, сидящего на полу, пахнущего краской и едой. Ли Джун без слов допил банановое молоко. Трубочка забулькала.
-Тёть.
-М?
-Можно мне свиную котлету?
-Конечно можно.
Она принесла тарелку. Наколола кусочек вилкой и положила ему в рот - он всё ещё сидел на полу, слишком усталый, чтобы вставать. Котлета остыла, но была вкусной.
Тётя кормила его котлетой. По её лицу текли слёзы.
1. Это самый первый стих Песни VIII из части «Чистилище» (Purgatorio) великой поэмы Данте Алигьери «Божественная комедия».
Разговоры с переводчиком:
Меня всегда завораживали описания картин в этом произведении. Конечно, по большей части это описание я дополнял сам, но задумка... Кхм, а Тень раскрывается всё лучше.
Спасибо за прочтение. Если нашли ошибки - пишите в комментариях.