Брошенная Су Вань фраза «Я из Эдема» не давала покоя Линь Яню всю ночь, тяжким грузом оседая на сердце.
Она так и не ушла. Не то чтобы ей не хотелось – ее удержал Лао Гуй. Когда солнце уже клонилось к закату, старик вернулся из Крепости Серых Скал и с порога выпалил, что у южных ворот крутится несколько подозрительных личностей, которые выискивают одиноких путников и допрос с пристрастием устраивают. Он даже отвесил Су Вань поклон: ─ Су-панге, если вы сейчас сунетесь на тракт, разве это не самоубийство? Как ни крути, а за этими стенами всяко безопаснее.
Су Вань немного посомневалась и в итоге осталась.
В ту ночь Линь Янь просидел на корточках у самого края огорода, а в голове у него крутились всего две мысли: об Эдеме и о Су Вань. Переплетясь вместе, они напоминали две ползучие лозы, обвившие одну шпалеру – ни распутать, ни разрубить.
Проразмыслив добрую половину ночи, он наконец вынес для себя решение: раз она сказала, что расскажет все, когда придет время, значит, нужно просто ждать. Всякий, кто возится с землей, знает эту нехитрую истину – форсированно созревший фрукт сладости не набирает.
Едва забрезжил рассвет, как над забором раскатисто грянул чей-то вопль:
─ Господин Линь! Господин Линь! Беда! Страшная беда!
Это голосил Лао Гуй, сорвав голос до петушиного фальцета. Следом за криком он кубарем перевалился через изгородь и, спотыкаясь на бегу, бросился вперед, прижимая к груди серый холщовый узелок так истово, будто от этого зависела его жизнь; один ботинок он по дороге и вовсе потерял, но даже не заметил.
Когда Линь Янь вышел из дома, Су Вань тоже поспешила навстречу. Они обменялись быстрыми взглядами, и без слов стало понятно, что оба думают об одном и том же: в такую раннюю пору по пустякам не тревожат.
─ Ты отдышись сначала, ─ Линь Янь поддержал его под руку. ─ У кого беда-то?
─ У Ба У! ─ Лао Гуй уперся руками в колени, тяжело отдуваясь, и, наконец переведя дыхание, выпалил: ─ Господин Линь, это тот самый Ба У, про которого я вам сказывал! Мы с ним в былые годы вместе по торговым трактам хаживали, а в прошлом месяце он подался на юг, за кристалльной рудой… И вот вчера он объявился!
─ Вернулся – так это же радость.
─ Радость? ─ Лао Гуй понизил голос до зловещего шепота, какого-то совсем недоброго. ─ Похудел вдвое, рука на перевязи висит, а бинты-то насквозь кровью пропитались! Переждал у меня в закромах, хлебнул пару мисок похлебки да и поведал, что видал на юге… Господин Линь, говорит он, прошлая волна твари… вовсе не природная напасть была.
Он резко осекся, оглянулся на Су Вань, потом на Чжоу Цюаня с женой, выбравшихся из кухни, и, подступив ближе, заговорил еще тише:
─ Их кто-то гнал.
Во дворе повисла тишина.
Утренний ветерок перемахнул через забор и сорвал с плетня крупные капли ночной росы. Линь Янь пару мгновений всматривался в зажатый в руках Лао Гуя узелок, а затем протянул руку: ─ Показывай, что там.
Лао Гуй слой за слоем развернул холстину и извлек оттуда полуфунтовую железную трубку, черную, закопченную, обтянутую поношенной, до блеска затертой кожей. Один конец ее был круглым, а к другому кремился плоский мундштук.
─ Ба У сказывает, откопал эту штуковину в мертвенном городе на юге. Аккурат с той стороны, откуда в прошлый раз чудища перли.
Линь Янь взял металлическую трубку и принялся вертеть ее в руках. На ощупь она оказалась куда тяжелее, чем казалось на вид, металл плотный, добротный – такую грубую поделку на коленке посреди Пустоши не сколотишь. Он поднес мундштук к самому лицу и прищурился на утреннее солнце. Внутри мундштука вилась тончайшая спиралевидная нарезка – кольцо к кольцу, ровная донельзя, словно ее не человеческая рука вырезала.
Он погладил подушечкой пальца спиральные бороздки, и сердце у него неприятно ёкнуло.
Эту конструкцию он знал. В прошлой жизни, в институте сельскохозяйственных наук, соседняя лаборатория занималась темой акустического отпугивания птиц в аэропортах. Подобные спиральные звуковые пазы позволяли сжимать воздушный поток до строго определенной частоты. Человеческому уху – так, легкий свист, а для птиц – раскат грома.
У зверей же слух куда тоньше птичьего.
─ Что еще Ба У говорил?
─ Говорил! ─ Лао Гуй сглотнул слюну. ─ Клянется, что сам видел своими глазами: шастает по высоким стенам мертвого города кучка людей в белых балахонах и дует аккурат в такие вот свистульки, направляя их прямо на стаи. Только дунут – и звери словно с цепи срываются, бегут очертя голову в одну сторону! Он-то прятался далеко, в подзорную трубу разглядывал, да все одно – те ухари его почуяли, гоняли добрых полтора десятка ли. Руку-то он как раз тогда и покалечил, когда с откоса катился.
─ Сам знаешь, какой Ба У человек. По Пустоши с пеленок мотается, глаз натанцован, слух чуткий, попусту языком трепать не станет. Одно только слово от него и услышал – жуткое: звук у этой дудки странный, резкий да глухой, совсем не свист напоминает, а будто кто-то тебе за шиворот ледяной сквозняк пускает.
Линь Янь зажал железную трубку в пальцах и долго молчал.
Перед глазами встала та самая прошлая волна твари.
Радужные звери напали не рано и не поздно – ровно в тот момент, когда в Крепости Серых Скал менялся караул; да и маршрут выбрали странный, пронеслись вскользь по восточной окраине опорного пункта, словно нарочно обходя его стороной. Тогда Су Вань обронила фразу: «Будто специально сторонятся», но он списал все на простую удачу.
Оказалось – вовсе не сторонятся.
Кто-то целенаправленно гнал их к Крепости Серых Скал с помощью этих дудок. А их собственные земли… оказались аккурат выгороженным пятачком, оставленным нетронутым посреди смертоносной звериной тропы.
И ради чего такая забота?
─ Люди в белых балахонах… ─ неожиданно подала голос Су Вань. Она шагнула ближе, взяла из рук Линь Яня трубку и принялась вглядываться в нее на свет. Вскоре ее пальцы замерли у самого раструба мундштука – там виднелся крошечный, едва заметный оттиск: разомкнутое кольцо с точкой посередине, очень похожее на уставший, но бодрствующий глаз.
Лицо ее медленно потемнело.
─ Я знаю этот знак, ─ произнесла она. ─ Око Пробуждения. Символ Секты Нового Человечества.
─ Что за секта? ─ Лао Гуй отродду о таком не слыхивал.
─ Горстка безумцев, ─ Су Вань вернула трубку Линь Яню, а в ее голосе прозвучало такое презрение, будто она держала в руках дохлую крысу. ─ Они промышляют в Пустоши уже не первый десяток лет, вечно прячутся в тени. Суть их веры сводится к одному: жалкое прозябание людей по убежищам – позор; истинное будущее за Пустошами, и каждый обязан добровольно «принять эволюцию».
─ Принять эволюцию? ─ не понял Лао Гуй.
─ То есть добровольно подвергнуть себя мутации, ─ пояснила Су Вань. ─ Обратиться в нечто вроде этих радужных зверей. Они называют это «перерождением».
Во дворе никто не обмолвился ни словом. Отец Чжоу Цюаня присел на корточки у грядки, крутя в пальцах потухшую курительную трубку. Обе женщины испуганно придвинули к себе поближе детей, уводя их вглубь кухни.
─ Сектанты проклятые, ─ выдавил сквозь зубы Лао Гуй.
─ Куда опаснее обычных сектантов, ─ покачала головой Су Вань. ─ У тех на уме лишь пустые речи, а эти вооружены до зубов. Если они способны изготавливать подобные дудки, значит, за ними стоят серьезные силы – есть ресурсы, мастерские, толковые мастера. Сама по себе Секта Нового Человечества таким богатством не располагает. За их спиной маячит либо кто-то из влиятельных кланов Парящего Города, либо третья сила, о которой мы не имеем ни малейшего представления.
─ К тому же, ─ она сделала паузу, ─ Ба У столкнулся с ними у высоких стен южного мертвого города. А ведь мертвый город – вотчина Эдема.
Все ниточки сошлись воедино.
Эдем протягивает руку с мирными договорами наперевес, а Секта Нового Человечества впотьмах стравливает зверей. Одним нужна власть над территорией, другим – хаос. И аккурат посередине этого клубка лежит их клочок вспаханной земли, где только-только пробилась зелень.
─ Чего ради они гоняют зверей? ─ Лао Гуй нервно потирал ладони, а голос его предательски дрожал. ─ Не от скуки же дурью маячатся?
─ Им нужен хаос, ─ холодно усмехнулась Су Вань. ─ Стоит звериной волне обрушиться на опорный пункт, как местным властям приходится открывать амбары для помощи голодающим, расходовать солдат и боеприпасы. Когда вокруг царит смута, проще всего ловить рыбу в мутной воде. Секта Нового Человечества искуснее всех заманивает отчаявшихся скитальцев: когда дом разрушен, а желудок сводит от голода, люди пойдут за тем, кто бросит кусок хлеба, и промывать мозги им уже не придется.
─ Если копнуть глубже, ─ она пристально посмотрела на Линь Яня, ─ там, где прошла стая, опорные пункты обращаются в руины, люди бегут, и земля пустеет. Сколько мелких поселений на юге исчезло за одну ночь после той волны? И кому теперь принадлежат эти земли?
Ответить никто не смог. Но это непроизнесенное «кому» тяжелым шипом вонзилось в сердце каждого.
Линь Янь спрятал железную трубку за пазуху и окинул взглядом двор. Лица вокруг – бледные, испуганные.
─ Панику отставить, ─ заговорил он негромко, но твердо. ─ От страха толку нет. Они гоняют зверей, мы – возделываем землю, каждый занимается своим делом. Только и изгородь придется укрепить понадежнее.
Он принялся раздавать указания: ─ Лао Гуй, устрой Ба У поудобнее, придумай предлог оставить его в поселении, чтобы он больше не совался на юг. Язык ему придержи – чтобы за пределами этого двора ни звука. Чжоу Цюань, бери людей, поднимайте внешнюю стену еще на полметра, а по самому низу пустите полосу колючей дикой ежевики, засадите все прорехи.
─ Су Вань, ─ он повернулся к ней. ─ Будь добра, поспрашивай на черном рынке насчет двух вещей. Первое: не скупает ли кто в последнее время оптом эти самые «зверобойные свистульки» и ядра мутировавших зверей? Второе: не появлялись ли в Крепости Серых Скал чужаки, особенно те, что носят белые балахоны.
Су Вань кивнула: ─ Договорились. Сегодня же отправлюсь в город.
Лао Гуй уже собрался было уходить, получив свою порцию поручений, но Линь Янь окликнул его:
─ Погоди, Лао Гуй. Есть еще одно дело. Пусть Ба У хорошенько припомнит: что еще творили эти люди в белых балахонах в южном мертвом городе, кроме того, что сгоняли зверей? Что говорили? Ни единой детали не упускай.
В тот же день во второй половине дня пришел ответ от Ба У.
Пересказывая его слова, Лао Гуй выглядел помрачневшим: ─ Ба У сказывает, что те пару дней, пока он прятался на окраине мертвого города, он видел, как люди в балахонах схватили нескольких собирателей хлама и привязали к основанию стены для допроса. Допытывались они вовсе не про зерно и не про руду – всего об одном спрашивали.
─ О чем же?
─ О том, чья земля там, на севере, где тридцать ли зеленеет оазис.
Линь Янь присел на корточки у грядки, сжимая в руке холодную железную трубку, и долго не шевелился.
Оказывается, и гадать не приходилось.
Их клочок земли попал в поле зрения с самого первого дня, как над ним зазеленел первый росток. Механические пчелы Эдема выслеживали его с небес, а сектанты со своими свистульками гнали зверей по земле. Явно и тайно, спереди и сзади, словно две воющие стаи волков, они брали его в клещи с обеих сторон.
В ту ночь в поселении стояла непривычная тишина.
За ужином почти не разговаривали. Ба У забился в угол кухни, сгорбившись над миской: зачерпнет пару ложек – и тут же вскинет испуганный взгляд на дверь. Жизнь, вырванная у смерти на юге, давалась ему тяжело, в себя он придет еще нескоро. Отец Чжоу Цюаня дымил махоркой, огонек трубки то вспыхивал, то гас в полумраке; Чжуцзы молча хлебал баланду, отчего ложка звонко стучала о края глиняной миски.
Линь Янь за стол не пошел. Он присел на корточки у ограждения сада и при лунном свете вновь принялся разглядывать железную трубку.
─ Сможет ли Нонно запомнить этот звук? ─ тихонько спросил он.
Из самого сердца цветочной клумбы донесся голос Багрянь – в нем сквозила ленца, свойственная ночной поре: ─ Запомнить звук? У нее же нет ушей… ─ она помедлила. ─ Пусть запомнит вибрацию. Ветер подует, свистнет эта дудка – и земля отзовется дрожью. Она спит, прильнув к почве, и отлично различает оттенки дрожи.
─ Ладно, ─ согласился Линь Янь. ─ Завтра я запрячу эту дудку глубоко в корни, прямо под самую гущу нашей сети сожительства. Чуть эта напасть объявится в радиусе восьми сотен метров, пусть сразу разбудит меня.
─ Голова у тебя варит, ─ хмыкнула Багрянь. ─ Не зря на плечах носим.
Линь Янь только улыбнулся в ответ. Сжимая трубку и всматриваясь в северную мглу, он вдруг произнес: ─ Как думаешь, Багрянь, сколько еще глаз в этой Пустоши пялятся на наш клочок земли?.
─ Какая разница, сколько? ─ голос Багрянь звучал безмятежно. ─ Одну овцу режут, десяток волки дерут – суть одна.
─ М? Жаль.
─ То, до чего ты допер уже давно: отсидеться не получится, ─ молвила она. ─ Тебе нужно сделать так, чтобы они даже зубы обломали о нас. Чтобы страшно стало соваться.
Линь Янь замер на секунду, а затем тихо рассмеялся.
─ Добро, ─ он спрятал трубку за пазуху и отряхнул ладони от земли. ─ Пусть приходят, попробуют зубок.
Ночь стояла глубокая, все давно спали. Нонно дремала на краешке подушки Линь Яня, умиротворенно посапывая, и ее крошечные листочки в такт дыханию покачивались вверх-вниз.
Во сне она вдруг тихонько пискнула.
Через мгновение еще раз издала слабый звук, а ее маленькие лапки судорожно загребли воздух, будто в полусне послышался какой-то смутный оклик издалека.
Линь Янь открыл глаза и долго лежал неподвижно в темноте.
Где-то далеко на севере, со стороны Крепости Серых Скал, доносился редкий собачий лай.
Раз, другой.
А потом стихло.