После наступления зимы день на Пустоши сокращался до пугающего.
Едва миновал полдень, как солнце уже клонилось к закату. Окутавшая горизонт пелена цветного тумана, взбудораженная холодным ветром, сгустилась в лоскуты лиловых туч, нависших над горными кряжами. Дым из печных труб лесного селения едва успевал подняться, как ветер рвал его на тонкие нити, унося в клубящуюся мглу.
В первый же день заморозков Линь Янь выкинул фортель, повергший Лао Гуя в полное недоумение: он выкопал росший посреди двора подсолнух вместе с комьями земли, перевалил его в огромную глиняную кадку со сколотым краем и затащил в избу.
─ Хозяин, это еще что за фокусы? – Лао Гуй заглянул в комнату, упершись плечом в косяк. ─ На дворе солнце вовсю шпарит, в хату-то зачем тащить?
─ Ночью будет мороз, ─ Линь Янь притоптал ладонью землю у стебля. ─ Он еще мал, не выдержит.
Лао Гуй остался при своем скептицизме. Этот подсолнух пересадили на середину двора только по осени, и тогда он был не выше палочки для еды, тощий до жалости. Но с приходом зимы растение словно с цепи сорвалось – на Пустоши в холодное время года всякая растительность чахла и сникала, а этому хоть бы хны, день ото дня хорошело. Днем тянулось за солнцем из окна, раскидывая листья широко, словно заправский едок за обедом, а как смеркалось – лепестки медленно смыкались, сворачиваясь в тугой кокон, и засыпали.
За полмесяца росток размером с палочку вымахал под самые стропила. Тощая былинка превратилась в деревце.
Лао Гуй присел на корточки у кухонной двери, засучив рукава, потер замерзшие руки и выругался сквозь зубы: ─ Погода поганая, яйца отморозить можно.
─ Дядя Лао Гуй, выбирай выражения, в селении дети, ─ Линь Янь принес от колодца ведро воды и плеснул в котел.
─ Тьфу ты, я ж просто к слову, хозяин, ─ Лао Гуй хмыкнул и понизил голос: ─ Хозяин, словечко замолвлю. Эта ваша «родственничка» в избе сегодня опять вымахала.
─ Насколько? — уточнил Линь Янь.
─ На глаз – с пол-локтя будет. А вчера всего в три дюйма была, – Лао Гуй цокнул языком. ─ Так пойдет – до балок дорастет, мешать станет.
Линь Янь приподнял крышку котла – в нем булькала водянистая капустная похлебка, в которой плавало всего несколько сухих листьев. Запах-то имелся, но до сытного ей было далеко. Немножко зимней зелени на грядке береглось на Новый год, трогать ее он не смел.
Он отдернул занавеску и шагнул в горницу.
Внутри было теплее, чем снаружи, в углу тлела жаровня. Подсолнух в кадке зеленял маслянистой листвой, почти упираясь в потолочные балки. Линь Янь присел на корточки и легонько коснулся листьев.
Листва чуть заметно дрогнула и потерлась о его палец.
У Линь Яня защемило сердце, сменившись тревогой. Он вызвал в памяти перечень из хранилища семян: подсолнух, мутант, каталожный номер «Подсолнух-07», в примечании всего строка – светолюбив, засухоустойчив, растет с бешеной скоростью. Избегать палящего солнца. Беречь от голода.
Беречь от голода?
Сначала он не придал этому значения. Но теперь, вдумываясь в формулировку, чувствовал всё большую странность. Какое семя может страдать от «голода»? Голод – удел живых существ.
─ Хозяин! – донесся с улицы зычный голос Лао Гуя. ─ Люди Су Вань пожаловали!
У калитки стояла обитая железом повозка, груженая мешками. Правил ею тощий долговязый парень лет двадцати с небольшим, который отчаянно прыгал на месте, пытаясь отогреть ноги, прижимая к груди запечатанное письмо. Линь Янь его знал – это был подручный из лавки Су Вань, на побегушках у нее вечно ошивался, звали А-Си.
─ Господин Линь, – А-Си извлек из-за пазухи послание. ─ Сестрица Су велела передать. Заказанное вами зимнее зерно здесь, а письмо – извольте ознакомиться.
Линь Янь вскрыл конверт. Почерк Су Вань был изящен, строк всего две:
«В Крепости Серых Скал кто-то скупает за бесценок „цветущие растения“ – живые, с корнями, по десять цзиней зерна за штуку. Покупатель мутный, в сером балахоне. Будь осторожен».
Серый балахон.
Линь Янь аккуратно сложеное письмо сунул в карман. Перед глазами встала ночь накануне зимы, вспышки тускло-желтых факелов в глубоком тумане на юге, и тот знак с изнанки звериного свистка – кольцо с точкой в центре, похожее на вытаращенный глаз.
Око Пробуждения. Секта Нового Человечества.
Всё-таки они полезли.
Лицо его осталось бесстрастным, он лишь приложил ладонь к груди, приветствуя А-Си: ─ Благодарю за труды. Зайди в избу, хлебни горяченького напоследок.
─ Некогда, некогда, – замахал руками А-Си, взбираясь на облучок, и, обернувшись, добавил вполголоса: ─ Сестрица Су сказывала, та шайка расспрашивала про „молодого земледельца из Линьцзяня“. Господин Линь, держите ухо востро.
Повозка со скрипом покатила вперед и растаяла в молочной мгле.
Лао Гуй подступил ближе, растирая ладони: ─ Хозяин, чего стряслось?
─ Ничего, – обронил Линь Янь. ─ Вечером перетащи кадку с подсолнухом вглубь комнаты, подальше от окна.
─ С чего вдруг?
─ Ветрило сильный.
Лао Гуй окинул его взглядом, расспрашивать не стал и молча принялся за дело. В тонкости чужих замыслов он не вникал, признавая лишь одно правило: раз хозяин велел переставить – значит, надо.
Ночью северный ветер заунывно завывал за окном. В избе уютно потрескивала жаровня. Линь Янь лежал на циновке, ворочаясь с боку на бок, и никак не мог уснуть. Строчки Су Вань крутились в голове – серые балахоны, скупка цветущих растений, расспросы о Линьцзяне.
Нонно свернулась клубочком у него на плече и сладко спала, ее тончайший пушок мерно вздымался. Алые лианы бесшумно выползли от плинтуса и оплели подоконник, напоминая заградительный рубеж.
Он уже собирался смежить веки, как ноздри уловили тонкий запах.
Еле уловимый, но отчетливый. То был не запах стряпни и не цветочный дух – так пахнет прогретое за день на солнце постельное белье, когда его заносят в дом, обдавая волной горячего света.
Линь Янь открыл глаза и замер.
В глиняной кадке на верхушке стебля подсолнуха в этот момент треснула тугая щель.
Из трещины сочился лучик теплого желтого света.
Свет не слепил глаза, он был мягким, окрасив комнату в золотистые тона. Именно из этого разлома источался аромат – струйка за струйкой, будто весь дневной свет запечатали в чашечке цветка, а теперь выпускали на волю.
Линь Янь приподнялся, не сводя глаз с цветочной головки.
Трещина на ней всё шире расходилась в стороны.
Тихий щелчок.
Цветочная корзинка распустилась целиком.
Вовсе не цветок. Золотистый диск размером с таз раздвинулся надвое, словно створки ворот, являя миру крошечное, голое создание, укутанное в сияющий ореол и сладко зевающее.
Человечек ростом с ладонь.
Круглая голова, круглые глаза, на крошечном теле – легкий наряд, смахивающий на лепестки. Золотистые волосы точь-в-точь подсолнечный цвет, взъерошенные в беспорядке.
Кроха потянулась, потерла глаза и лупнула ими по сторонам.
И уставилась на Линь Яня.
Большие глазенки моргнули, голова склонилась набок.
После чего раздался голосок, звонкий и чистый, точно у проснувшегося птенца:
─ Есть хочу.
Линь Янь не шевельнулся.
─ Кушать! – малышка выпрыгнула из соцветия, босиком шлёпнула на лицо Линь Яня и ухватилась крошечными пальчиками за воротник, принявшись верещать на все лады: ─ Жрать-жрать-жрать! Кашу! Давай кашу-кашу-кашу!
У Линь Яня всё лицо залепило лепестками, мысли путались, а на груди уже вовсю хозяйничал мягкий комочек, вцепившийся зубами в его палец и усердно его сжевывающий.
─ Ты еще кто такая? — выдохнул он.
─ Куйкуй! – малышка задрала личико с видом стопроцентной правовитости. ─ Я – Куйкуй! Мама говорила, хочешь жрать – требуй кашу!
─ Какая тебе мать?!
─ Ты! – Куйкуй захлопала ресницами, источая неподдельное изумление. ─ Это же ты меня вырастил, значит, ты – моя мамочка! Мама! Жрать!
Линь Янь с десяток секунд сверлил ее взглядом, а потом с обреченным вздохом опустил плечи.
Нонно проснулась от шума, взлетела, вытаращила круглые глазенки на новоявленную гостью и издала удивленное «у-у». Это кто еще? Откуда взялась?
Куйкуй, заметив Нонно, просияла и ринулась к ней: ─ Пушистик! Ты тоже голодная? Давай хавать вместе!
Нонно перепугалась, с писком нырнула за шею Линь Яня и высунула оттуда половину мордашки, подозрительно косясь на соперницу.
У плинтуса свирепо натянулись алые лианы, и из бутона донесся призрачный голос: ─ Какая мелкая пискля, до чего же шумная.
Куйкуй повернула голову на звук, поразмыслила и восторженно выдала: ─ Цветочк! Какая красивая цветочка! Ты тоже хочешь есть?
─ Заткнись, – оборвала ее Багрянь. ─ Вякнешь еще слово – пущу на удобрение.
Угроза прошла мимо ушей Куйкуй. Недолго думая, она вернулась к кадке, уцепилась за край расколотого соцветия и с хрустом откусила кусочек.
─ М-м! – она пожевала, глаза ее зажглись восторгом. ─ Вкусно! Хрустящее!
─ Это твой собственный дом! Какого черта ты его жрешь?!
─ Так есть хоцца! – не смутилась Куйкуй и откусила еще кусок. ─ Мам, а еще есть?
Эту ночь Линь Янь провел без сна.
Накрывшись накидкой, он сидел у печи и наблюдал, как Куйкуй уплетает за обе щеки сырую редьку – припасенную на зиму, отчего сердце его обливалось кровью. Посреди ночи Лао Гуй поднялся по нужде, застал эту картину и, протирая глаза, изумленно спросил: ─ Хозяин, откуда дитя?…
─ Само выросло. —
─ Ну вы и мастер на руки, – Лао Гуй дважды цокнул языком, собираясь уходить, но на выходе обернулся: ─ Кстати, хозяин, жареные семечки из кухни я в шкаф убрал, спрячьте от этой малолетней разбойницы.
─ Поздно, – Линь Янь кивнул на Куйкуй. Та как раз выплевывала шелуху и радостно ухмылялась: ─ Вкуснотища!
Лао Гуй постоял столбом, обреченно махнул рукой и поплелся досыпать.
Чуть свет Куйкуй уже носилась по всему двору.
Маленьким ядром она металась из кухни в огород, от огорода к колодцу и обратно, не закрывая рта ни на секунду:
─ Мама, а это что такое! Его можно слопать?
─ Мама, а вот эта зеленая дрянь! Она съедобная?
─ Мама, а эта земля! Ее можно есть?
Линь Янь, сидя на корточках посреди грядок, монотонно отбивался: ─ Это перец, съедобный, не трогай. Это лук, съедобный, не трогай. А это камень. Камень! В рот не пихать!
Куйкуй замерла перед булыжником, с минуту изучала его наклон голову, а потом цапнула со словами: ─ Оу-у! – и вгрызлась.
─ Тьфу-тьфу-тьфу! – она высунула язык. ─ Невкусно!
─ Я же говорил – нельзя!
─ Я думала, ты шутишь! – обиженно надулась Куйкуй. ─ Мама вечно запрещает то, что самое вкусное, тайком пробовать надо!
─ Я такого не говорил!
─ Говорил! – Куйкуй уперла руки в боки. ─ Вчера вечером! Сказал «не трогай перец», а я тайком попробовала, у меня аж слезы из глаз брызнули! Ты просто жадина, всё сам слопать хочешь!
Линь Янь открыл рот, с досадой осознав, что спорить с этим созданием – чистой воды безумие.
У стены Багрянь издала редкий смешок. Звук был тихим, с оттенком злорадства. Линь Янь зыркнул в ту сторону, лепестки Багряня дрогнули и сделали вид, будто ничего не произошло.
Впрочем, польза от Куйкуй тоже имелась.
Ближе к вечеру, когда солнце скатилось за горизонт и сумерки поглотили селение, вновь подул северный ветер. Местные детишки сбились в кучку у дверей кухни, зябко кутаясь и потирая замерзшие ладони. Заприметив их, Куйкуй со всех ног припустила к ним, встала посреди гурьбы и глубоко вздохнула…
Ее шевелюра вспыхнула ярким светом, превратив саму девчушку в крошечный золотистый фонарик, щедро источавший тепло.
Ребятишки с радостными криками обступили ее, протягивая руки: ─ Ой как тепло!
─ То-то же! – Куйкуй победоносно задрала подбородок. ─ Я вам не хухры-мухры, я – само солнце! Весь день свет копила, грейтесь на здоровье сколько влезет!
Линь Янь стоял на пороге кухни, глядя на этот миниатюрный шарик живого света, и чувствовал, как отпускает натянутая за день струна в душе.
Ему вспомнилось, как в первые дни после перемещения он лежал в грязи, проклиная пронизывающий ночной холод. Тогда его заветнейшей мечтой было просто найти место, где можно погреться у огня.
Теперь же в его дворе расцвело собственное маленькое солнце.
─ Ладно уж, – пробормотал он. ─ Вырастил ненасытную обжору, зато в хозяйстве польза.
─ Мама! – донеслись издалека вопли Куйкуй. ─ Давай кашу!
─ Иду.
Ночью все уже спали. Линь Янь лежал на циновке с открытыми глазами.
Голос Багряня тихо и отчетливо прозвучал в сети сожительства:
─ Линь Янь.
─ Мм? – он разомкнул веки.
─ На юге. Те, с факелами, – Багрянь выдержал паузу. ─ Опять зажглись.
Линь Янь накинул одежду и поднялся у окна. В глубокой ночи клубился туман. Точка тускло-желтого света мелькнула в белесой пелене раз, другой…
─ На этот раз, – голос Багряня стал еще тише. ─ Их не один. Я сосчитал. Трое.
Линь Янь долго всматривался в те три мерцающие точки.
Три факела неспешно и уверенно прокладывали путь по ночной Пустоши в сторону Линьцзяня.