Линь Янь умудрился посадить себя самого.
В то утро он, по заведенному порядку еще до рассвета, присел на корточки в огороде, подвязывая при утреннем свете побеги фасоли. Добравшись до третьей гряды, он как раз обвивал лозу вокруг стебля, как вдруг резко выпрямился, замер перед изгородью и надолго уставился в пустоту.
Лао Гуй, примостившись у сруба колодца, чистил зубы и косился на него из-за щеки: ─ Эй, господин Линь, чегой-то ты?Мгновенно оценив обстановку, Лао Гуй участливо сплюнул.
─ Да… ниче, ─ Линь Янь приходил в себя, накручивая стебель на опору. ─ Задумался. Забыл, эту гряду вчера подвязывал или сегодня.
─ Подумаешь, велика беда! ─ Лао Гуй забулькал во рту водой. ─ Ты в последние дни пашешь без продыху, то с огородом возись, то от внешних напастей обороняйся, так тут и железный человек сплавится.
Линь Янь промолчал.
Он-то про себя понимал всё – дело нечисто, ох как нечисто.
Такие «затмения» в последнее время случались всё чаще. Порой, зажав в кулаке водяной черпак и застыв у гряды, он напрочь забывал, нужно ли поливать восточную сторону или собирать урожай с западной; порой, присев перед молодыми ростками, чувствовал, как в голове вдруг проносится глухой гул, оставляя пустоту, словно из него черпанули ложкой. Но страшнее всего было позавчера вечером – он прибирался у печи, и тыльная сторона ладони чиркнула о край очага, оставив багровую полосу ожога. Опустив глаза, он отчетливо поймал себя на мысли: ага, обжегся.
И на том всё оборвалось. Боль догнала его лишь мгновение спустя, но к тому моменту пальцы уже машинально и бездумно отдернулись назад.
Даже боль опаздывала на полтакта.
Дело было вовсе не в усталости. Усталость ему была знакома до боли – в прошлую жизнь, во время горячки с научными изысканиями, ему случалось целый месяц спать на армейской раскладучке в полевой лаборатории, и он прекрасно знал её вкус. Усталость – это тупой нож, что режет по живому с понятной закономерностью; здесь же всё обстояло иначе. Это была утечка, прореха, сквозь которую безвозвратно улетучивался жизненный дух, и залатать её было нечем.
Присев на корточки, он зажал в горсти комок земли и пробормотал про себя: ─ Плата за систему. Пользуешься слишком часто – изволь платить по счетам.
В прошлой жизни ему довелось намаяться с принципом «эквивалентного обмена». Тогда расплачиваться приходилось удобрениями, ядохимикатами и результатами опытов; теперь же ценой служил его собственный разум. Холодные строки на системной панели врезались в память намертво: [Чрезмерное использование силы Древа Мира приведет к ассимиляции носителя звездной пылью и постепенной утрате человеческих чувств и воспоминаний].
Чувства. Воспоминания.
Он опустил взгляд на собственные руки. Суставы огрубели, ладони покрылись мозолями. Эти руки помнили, как перекапывать почву, как выхаживать рассаду, как заделать зернышко на самую подходящую глубину. И вдруг его прошибло: а когда он в последний раз поднимался на ноги там, в прошлой жизни, перед тем как умереть от переутомления на краю опытного поля?
Не помнит. Воспоминания словно заволокло матовым стеклом.
─ …Нонно, ─ позвал он.
Нонно высунула голову из зарослей дикой малины, тихонько пискнула, вспорхнула, опустилась на его плечо и потерлась макушкой о щеку.
─ Скажи-ка, ─ гладя мягкий пушистый комочек, едва слышно произнес Линь Янь, ─ что будет, если в один прекрасный день я вас всех забуду?
Нонно остолбенела.
Она моргнула своими круглыми глазками раз-другой, после чего отчаянно пискнула, резко нырнула ему в грудь и принялась яростно тереться и тыкаться туда, цепляясь крошечными лапками за воротник, – всем своим видом крича: «Этого не будет! Не смей забывать! Попробуй только!»
─ Полно тебе, перестань, ─ Линь Янь защекотало от её тычков, и он невольно улыбнулся. ─ Я же так, к слову…
Он не успел договорить, как дневной свет перед глазами стремительно померк.
Мир пошел кувырком.
Последнее, что запечатлелось в памяти, – это сбившийся на ультразвук испуганный писк с плеча и зеленая полоса кренящейся набок земли.
Очнувшись, он обнаружил себя лежащим на соломенной циновке в кухоньке. Чернели закопченные балки, на стене колыхался тусклый язычок масляной лампы. Вокруг столпился народ: Лао Гуй примостился на пороге, хмурясь так, что брови сошлись на переносице; старик Чжоу Цюань сидел у печи, даже не заметив, что его трубка потухла; Чжуцзы растерянно замер с влажной тряпкой в руках; а жена Чжоу Цюаня, подбежав с миской воды при виде того, что он открыл глаза, зачастила: ─ Братец Линь, очнулись! Тише, сделайте глоток, горло смочите…
На плече по-прежнему прижималась Нонно, мертвой хваткой вцепившись крошечными лапками в его воротник – пушистый комочек всё ещё подрагивал.
─ …Сколько я был без сознания? ─ спросил он, и голос прозвучал на редкость чужой и хриплый.
─ С полчаса, ─ подсунулся ближе Лао Гуй, понизив голос до шепота. ─ Ох и перепугались же мы, господин Линь! Только что разговаривали в огороде, как вы вдруг брякнулись навзничь, как подкошенные! А Нонно завела такую заунывную трель, что дикие утки в овраге со страху взлетели! Мы втащили вас в дом, отец Чжоу полчаса вам точку под носом давил, пока вы в себя не пришли!
─ Всё в порядке, ─ опираясь на локти, Линь Янь попытался приподняться. ─ Просто… с непривычки от работы.
─ Брешешь ты всё.
Ледяной голос громыхнул из самого темного угла. Неизвестно когда Лао Гуй приволок в кухню Багрянь прямо в горшке вместе с землей, пристроив её у самого очага. Кроваво-красные лепестки цветка натянулись струной, и даже в самом голосе чувствовалась нешуточная злость:
─ С непривычки? Да у тебя утечка! Твоя духовная сила сейчас – что дырявая бодня, через которую всё наружу хлещет!
В комнате на мгновение повисла тишина.
Лао Гуй приоткрыл было рот, собираясь примирительно бросить что-то вроде «да убойтесь вы гнева, госпожа Багрянь», но, взглянув на смертельно бледное лицо Линь Яня, благоразумно промолчал.
─ …Я знаю, ─ прислонившись спиной к стене, перевел дыхание Линь Янь. ─ Знаю, что дело в духовной силе.
─ Раз знаешь, какого черта… ─ голос Багрянь взлетел на ноту выше, но она тут же оборвала себя, перейдя на злобное шипение. ─ Сеть сожительства раскинула я, Нонно очищает всё вокруг на пределе сил, а лианы выращиваю я! Но ведь ты своими жалкими остатками пытаешься «видеть» всю округу, «слышать» на восемьсот метров вокруг – твоя собственная духовная сила сгорает дотла! Когда она выгорит окончательно, чем ты ее восполнишь? Памятью своей заплатишь? Своей человеческой сущностью?!
Она выпаливала слова всё быстрее, но в конце концов резко замолкла и бросила ледяное: ─ Ладно. Сам решай, раз ума хватает.
Старик Чжоу постучал чубуком о подошву сапога и глухо промолвил: ─ Братец Линь, пусть старик скажет тебе неприятную правду. Работу в поле не переделать. Мы все – те, кого ты вытащил из пасти зверья во время нашествия. Случись с тобой какая беда, и весь этот двор снова разбредется кто куда.
Слова прозвучали просто, но каждое упало Линь Яню прямо на сердце.
Помолчав долгое время, он вымолвил: ─ …Понял. Впредь буду осторожен.
В ту ночь Линь Янь проснулся посреди темноты. Лунный свет пробился сквозь дырчатую бумагу окна, лег на пол белым пятнышком. Он повернул голову…
У основания стены послышалось едва различимое шуршание.
В скудном лунном свете он разглядел, как из дренажного отверстия на дне горшка показались корни Багрянь – один за другим они прижались к стене, змейкой проползли по полу и замерли прямо у края его циновки.
Словно чья-то рука, укрытая слоем земли, незримо оберегала его покой.
─ …Глупый цветок, ─ шепнул он. ─ Я же не умер.
Из темного угла донесся едва уловимый хмыкающий звук. Корни остались лежать на прежнем месте, продолжая сторожить его сон всю ночь напролет.
На следующий день Линь Янь в огород не пошел.
Впервые за долгое время он позволил себе понежиться в постели аж до полудня. Встав, за дела не принялся: сначала тщательно почистил зубы у колодца, зачерпнул свежей воды и умылся – капли прохладными змейками скатились по подбородку прямо за воротник.
Лао Гуй, примостившись у порога с миской похлебки, смотрел на него во все глаза: ─ Господин Линь, ты часом… не рехнулся отлеживаться?Аль ты передумал?
─ Хочу побыть человеком, ─ Линь Янь отряхнул лицо полотенцем.
─ Чего?Дурное дело нехитро.
─ Не побуду человеком – превращусь в зверя, ─ Линь Янь вытерся насухо и высказал то, до чего додумался вчерашней ночью. ─ Каждая потраченная капля моих сил оставляет во мне пустоту. Если я буду думать только о том, как вырастить урожай да как отбиваться от чужаков, начисто забыв, что я живой человек, – чем тогда я отличаюсь от радужных зверей? Они ведь тоже когда-то были просто «полезными» тварями.
С этими словами он вернулся на кухню, разогрел вчерашнюю похлебку, жадно уплел две миски, после чего уселся на порог и, прищурившись, подставил лицо солнцу на добрых полчаса.
Зимнее солнце еще не припекало вовсю, даря приятное, редкое для этих мест тепло. В прошлые годы на опытной станции он точно так же сиживал на краю межи – только поодаль белели пленочные теплицы, а в термосе остывал чай с ягодами годжи. Разве ж сравнить с нынешним днем, когда в руке зажата треснутая глиняная миска, а стоит поднять голову – из двора доносится привычный гвалт и кудахтанье.
Нонно устроилась у него на плече, прикрыв глазки и свернувшись пушистым клубочком. А Багрянь, вынесенная Лао Гуй на крыльцо, блаженно распрямляла лепесток за лепестком под лучами.
Наконец Лао Гуй не выдержал: ─ Господин Линь, неужто и впрямь в сад не заглянешь? Фасоль-то ждет, когда ее подвяжут.
─ Никуда не пойду. Сегодня у огорода законный выходной, и у меня тоже.
─ А полевые работы…
─ Земля не убежит, ─ Линь Янь приоткрыл один глаз. ─ Запомни, Лао Гуй: наша земля родит зерно, а не человеческие жизни. Если я загоню себя в могилу, эту землю всё равно первыми растерзают шакалы.
Лао Гуй растерянно открыл рот, слова застряли в горле, и ему оставалось лишь присесть рядом и тоже греться на солнышке.
Спустя какое-то время Лао Гуй пробормотал: ─ Господин Линь, думаешь, так славно было бы прожить всю жизнь?..
─ Можно, ─ закрыл глаза Линь Янь. ─ Пока земля плодоносит – можно.
Тем же днем Линь Янь установил для себя три незыблемых правила и велел Лао Гуй записать их на самом видном месте амбарной книги.
Правило первое: каждый божий день в полдень железно отдыхать полчаса, пить воду и ни о чем не думать. Правило второе: с наступлением темноты всю работу сворачивать, в потемках в поле не соваться. Правило третье, самое важное: обедать строго за столом, не таскать миску по грядам.
─ Разве ж это правила? ─ бормотал Лао Гуй, выводя знаки на камне. ─ Это натурально барские замашки.
─ Пусть будут барские, ─ ничуть не смутился Линь Янь. ─ Тот, кто кормит землю, сперва должен прокормить себя самого, только тогда у него хватит сил за ней ухаживать.
К вечеру силы заметно вернулись к нему. Пройдя вдоль грядок, он внимательно осмотрел каждый росток, и тяжелое, гнетущее чувство внутри отступило, словно отлив. Закончив обход, он мысленно вызвал системную панель…
[Обнаружено сильное истощение духовных сил носителя.]
[Рекомендация: каждую ночь около полуночи соблюдать покой в сердцевине сети сожительства. Сеть поможет распределить нагрузку и восстановить силы примерно втрое быстрее естественного.]
[Предупреждение: долговременное истощение ведет к необратимому повреждению якорей памяти. Настоятельно просим носителя отнестись к этому со всей серьезностью.]
«Якоря памяти», – мысленно повторил Линь Янь эти четыре слова.
Ночью он перетащил постель к самой границе огорода – поближе к сердцу сети сожительства. Нонно свернулась калачиком у него в изголовье, а корни Багрянь по-прежнему обвивали подстилку надежным живым кольцом.
Проспав до глубокой ночи, он увидел сон. Никакой тебе выжженной пустоши или звериных стай – только бескрайнее пшеничное поле до самого горизонта, где золотые волны перекатывались от края неба прямо к его ногам. И чей-то прохладный, чистый голос пенял ему во сне за то, что он вечно ворочается.
Спалось удивительно крепко.
Наутро туманная пелена в голове стала самую малость тоньше.
─ Вот так-то лучше, ─ сворачивая постель, решил он. ─ С этой ночи буду спать только здесь.
Лао Гуй с удивлением наблюдал за ним со стороны: ─ Господин Линь, гляжу я на тебя – до чего ж мудреный сон у тебя нынче уродился.
─ Это не мудрость, ─ отряхнув тюфяк, Линь Янь бросил взгляд на угол огорода. ─ Это спасение шкуры.
Крошечное зернышко в том самом углу затаилось под землей тихо-тихо, за всю ночь не шелохнувшись.
Словно оно тоже копило силы в ожидании дня, когда сможет пробиться на свет.