Фантомное чувство

В этот вторник Клара проснулась с непривычным, почти непозволительным чувством: ей сегодня было совершенно некуда спешить.

Двадцать восемь лет. Или всё-таки нет? Даже Айрис не знала в точности, сколько лет было Стелле — подробных метрических книг на сирот, выросших в церковных приютах, отродясь не вели. Клара решила не забивать себе голову. Как бы там ни было, сегодня у неё законный выходной, и провести его следовало подобающим образом.

Эмма уже упорхнула исполнять свои утренние обязанности. Однако на прикроватной тумбочке, под глиняной вазочкой с сорванным во дворе полевым цветком, белел сложенный листок бумаги. Клара развернула его и увидела неуверенные, пляшущие буквы, выведенные свежими чернилами:

«С ДНЁМ РАЖДЕНИЯ КЛАРА»

Клара прижала записку к груди и невольно улыбнулась. «Вот, значит, почему ты так просила начать наши уроки с написания наших имён. А для одной недели практики очень даже недурно, Эмма».

Она переоделась в единственный комплект повседневной одежды, доставшийся ей от Стеллы: простую хлопковую блузку, коричневую юбку в пол и шерстяную шаль.

Стоило ей выйти за порог Эшфорд-холла, как её окликнули:

— Мисс Кейсвелл!

Клара обернулась и увидела Рикардо в привычном мундире; тёмные волосы были аккуратно зачёсаны назад.

— Я как раз шёл к вам, — произнёс он.

— Капитан Рикардо, — Клара сделала короткий вежливый книксен. — Я полагала, после суда вы вернулись в Элизию?

— Так и было, но его светлость на некоторое время отбыл на восток, а мне приказано оставаться в Вествике до особых распоряжений. — Он с лёгким смущением потёр затылок: — И теперь я майор.

— В таком случае примите мои искренние поздравления, майор Рикардо! И чем же вы займетесь здесь, в Вествике?

Добродушное лицо офицера вмиг посерьёзнело:

— Сказать по правде, сам толком не знаю. Его светлость в последнее время… не на шутку встревожен. Пока мне велено приглядывать за леди Айрис, вами и Эммой, а заодно помогать с боевой подготовкой студентов военного отделения в Клавесе.

«Встревожен? Неужели на горизонте маячит политический кризис?»

— Что ж, я рада, что вы с нами, майор. Всегда приятно видеть рядом надёжного человека.

— Взаимно, — тепло и открыто улыбнулся он. — И ещё кое-что. Его светлость просил передать вам благодарность. Он высоко ценит ваши подробные донесения о ходе суда и обстановке в Клавесе.

— Разумеется. Это мой долг.

— А также он просил передать, что ваши последние триумфы в суде привлекли к себе определённое внимание. Пока беспокоиться не о чем, но вам следует знать: ваши процессы заметили в самых высоких кругах.

Клара вскинула бровь. Трудно было понять, радоваться этому или тревожиться. Если она рассчитывает когда-нибудь снова полноценно практиковать право, этому миру придётся принять состязательный суд. Но как на это посмотрит Церковь? Не сочтёт ли она открытые прения вызовом своему авторитету? Впрочем, епископ и сам первосвященник вроде бы не выказывали открытой враждебности.

— Я приму это к сведению.

— Вот и славно. Если понадоблюсь, ищите меня в гарнизоне. И, мисс Кейсвелл… с днём рождения вас.

Клара с улыбкой помахала ему рукой и зашагала по мощёной дороге в сторону Вествика.

По главной улице города Клара шла, машинально придерживая карман. Вчера вечером Айрис сунула ей кошель с десятью марками и строжайшим наказом: «Купи себе что-нибудь приличное — и только посмей потратить это на книги!». Щедрый подарок, учитывая, что месячное жалованье Клары составляло всего четыре марки.

Она неспешно разглядывала лавки вдоль улицы. Вот шляпная мастерская с целой витриной изящных капоров; вот табачная лавка, которую она обошла за версту; вот книжная лавка, перед витриной которой она застыла на непозволительно долгое время, прежде чем с усилием заставила себя пойти дальше.

Её внимание привлекла крошечная кожевенная лавка, зажатая между мастерской портного и кузницей. На витрине красовалась превосходная дорожная сумка каштанового цвета с широким ремнём через плечо. Клара попросила одетого с иголочки лавочника показать вещь поближе. Внутри обнаружилось несколько удобных отделений с плотными перегородками, куда идеально помещались судебные бумаги, не рискуя помяться. А витая золочёная застёжка наверняка удовлетворила бы даже придирчивый вкус Айрис.

— Сколько просите?

— Пять марок, сударыня. Плотная хлопковая подкладка, швы пропитаны пчелиным воском — влаги не боится. Если обращаться бережно, лет двадцать вам прослужит верой и правдой, — с достоинством отрекомендовал хозяин.

Дорого. Чертовски дорого. Но по крайней мере больше не придётся рассовывать улики по карманам юбки.

— Четыре марки. Либо пять, но с перчатками в придачу, — предложила Клара, указав на пару аккуратных тёмных перчаток из мягкой кожи для верховой езды.

Торговец после недолгих колебаний согласился, и Клара покинула лавку с новой сумкой через плечо и перчатками внутри. «С этой сумкой да в том строгом костюме я вполне сойду за приличного адвоката».

Довольная покупкой, она свернула на восток, в более тихую часть города. Миновав ряд скромных двухэтажных домиков, сменившихся небольшим сквером, Клара внезапно замерла.

Впереди высился шпиль.

Он венчал скромную каменную часовню с крутой черепичной крышей. По сравнению с монументальными соборами Элизии — не говоря уже о европейских базиликах её родного мира — это было совершенно неприметное здание. И всё же ноги сами понесли её к дверям, словно впереди было прекраснейшее место на земле.

Чувство было странным, труднообъяснимым. В груди разливалось нарастающее тепло. Пальцы невольно потянулись сложиться в молитвенном жесте, а голова сама склонилась в почтении, стоило ей переступить порог.

Клара никогда в жизни не отличалась набожностью. Это были не её чувства. Значит, они принадлежали Стелле.

Внутри часовня оказалась скромной и строгой. Простые деревянные скамьи тянулись вдоль узкого прохода, а в глубине возвышался каменный алтарь под резным барельефом скрещённых ключей на стене. В воздухе витал тонкий хвойно-цитрусовый аромат благовоний, оставшийся после утренней службы.

Клара опустилась на последнюю скамью и просто прислушалась к себе. Благоговейный покой, окутавший её, не принадлежал ей по праву, но за последние недели она несла на себе такой непомерный груз тревог, что была рада даже чужому утешению. Она прикрыла глаза.

«Стелла… Насколько же для тебя всё это было дорого?»

— Редко увидишь юную даму в этих стенах после окончания заутрени.

Клара распахнула глаза. У края скамьи стоял человек, спрятав руки в широкие рукава белого клирического облачения. Ему было около пятидесяти: коротко подстриженная борода с проседью и мягкие серые глаза.

— Святой отец, — неловко привстала Клара. — Простите, если помешала. Двери были открыты, и меня словно…

— Потянуло внутрь? — мягко подсказал он.

Она кивнула.

— Не за что просить прощения. Двери дома Богини открыты для всех и в любой час. — Священник опустился на скамью по другую сторону прохода: — Я отец Леофрик. Настоятель этого прихода.

— Клара Кейсвелл.

Если это имя ему о чём-то и сказало, он не подал виду:

— Скажите, мисс Кейсвелл, вы часто бываете на службах? Меня перевели сюда недавно, и я ещё не успел познакомиться со всеми прихожанами.

— По мере возможности, святой отец, — ответила Клара и сама удивилась прозвучавшим словам: были ли они правдой?

— Отрадно слышать. Богиня ценит постоянство в сердцах верных. — Он выдержал многозначительную паузу: — Нынче настали смутные времена для верующих, мисс Кейсвелл. Столь многие молодые люди сбиваются с пути, гонясь за мирской суетой и забывая о пище духовной. Но всякий заблудший может отыскать дорогу домой и вновь обрести приют в стаде пастыря.

Клара поднялась, крепче сжав ремень новой сумки:

— Прекрасные слова, святой отец. Благодарю за беседу.

Пульс почему-то заколотился быстрее, словно вся эта сцена вызывала у неё глухой, подсознательный дискомфорт. Было ли это бунтом её собственного разума против набожности Стеллы?

— Надеюсь увидеть вас снова, мисс Кейсвелл, — напутствовал Леофрик.

Она вышла из часовни, но спиной явственно ощущала его пристальный взгляд — вплоть до самого поворота за угол.

К обеду Клара отыскала неподалёку от рыночной площади таверну «Котелок и ключ», судя по всему пользовавшуюся доброй славой у местных ремесленников и редких преподавателей Клавеса. Она заказала пирог с говядиной и квашеной капустой, краюху свежего хлеба с маслом — и всё это за скромные восемь пенсов. Вкус не поражал воображение — здешняя кухня обходилась куда более скромным набором пряностей, чем она привыкла в прошлой жизни, — но это была первая трапеза за всё время в этом мире, которую ей не пришлось подавать себе самой.

После сытного обеда она забрела в небольшой общественный сад над рекой и присела на скамью у парапета, любуясь неспешным течением воды. Внизу у берега резвились ребятишки, бросая хлебные крошки уткам.

— Совсем как в детстве… — невольно сорвалось с её губ.

— Разговариваете сами с собой, Кейсвелл? Дурной знак. Первый признак душевного недуга.

Уоррен Райтон небрежно прислонился к невысокой каменной ограде, скрестив руки на груди. На нём было тёмное дорожное пальто, а волосы слегка растрепал речной ветер.

— Райтон. И на какой же строчке в этом списке у вас значится слежка за приличными людьми?

Он хмыкнул:

— Не льстите себе. Я только что из гарнизона, улаживал дела Марселлы. Церковь приговорила её к бессрочному заключению. Суровый приговор для графской дочери, но его преосвященство сегодня явно был не в духе раздавать милости. — Он оттолкнулся от парапета и опустился на скамью рядом с ней. Разумеется, без малейшего приглашения. — Вы выглядите на редкость умиротворённой. В честь чего праздник?

— Законный выходной.

— Выходной у служанки? Во вторник? Какая невиданная широта взглядов со стороны дома фон Рения. — Он скользнул взглядом по её обновке: — Новая сумка?

— Подарок себе на день рождения.

Уоррен приподнял бровь:

— Вот как? В таком случае примите мои поздравления.

— Благодарю.

Уоррен неопределённо махнул рукой в сторону переулка, которого она прежде не замечала:

— Там за углом есть одна кофейня. «У Альбрехта». Готовят вполне сносный напиток. И у меня как раз есть немного свободного времени до возвращения в гарнизон.

— Вы что, приглашаете меня на чашку кофе?

Он небрежно повёл плечом:

— Я всего лишь уведомляю вас о факте существования приличного заведения. А уж решите ли вы переступить его порог одновременно со мной — исключительно ваше личное дело. — Он уже поднялся со скамьи и зашагал вперёд: — К тому же, полагаю, у нас накопились вопросы друг к другу.

Клара позволила себе секундное колебание — ровно столько, чтобы сохранить лицо и достоинство.

В кофейне Альбрехта царил уютный полумрак. Стены были обшиты тёмным деревом, вдоль окон стояли круглые столики — в этот полуденный час совершенно пустые. Густой, насыщенный аромат молотых зёрен отозвался в душе острой ностальгией. Оставив в стороне высокомерие Уоррена, Клара была искренне счастлива наконец-то добраться до кофе посреди этого бескрайнего моря любителей чая.

Он без лишних церемоний занял столик в глубине зала, не спрашивая её согласия заказал две чашки и откинулся на спинку кресла с таким видом, словно всё это заведение принадлежало ему лично, а Кларе было оказано величайшее снисхождение.

— Итак, — заговорил он, когда хозяин принёс две дымящиеся керамические чашки. — Брошь. Когда вы в действительности поняли, что она принадлежит ей?

Клара сделала глоток. Кофе оказался крепким, бархатистым и восхитительно горьким:

— Ни на секунду раньше, чем мне об этом сказал сам виконт. Когда я нашла её в кабинете, ваш подопечный был самым очевидным подозреваемым.

— И вы без колебаний приобщили её к делу в качестве улики против него.

Она опустила чашку на стол:

— Вы на моём месте поступили бы точно так же.

— Я сделал бы это куда изящнее, — усмехнулся он, но усмешка быстро растаяла. — Мне следовало сразу раскусить признание Реджинальда. Гнев ослепил меня. Как вы догадались, что он лжёт?

— Это Айрис заставила меня взглянуть на факты шире.

— Девчонка фон Рения… Она куда проницательнее, чем я полагал, — признал Уоррен.

— Куда проницательнее.

Он отпил кофе:

— А вы, Кейсвелл? Где простая горничная учится вести судебные прения на подобном уровне?

— Я много читаю, — пустила в ход привычную отговорку Клара.

— Вы много читаете, — без малейшего выражения повторил он. — Я тоже немало прочёл на своём веку. Тертуллиана, Юстиниана, папские буллы, элизийские кодексы… Однако древние фолианты не учат тому, как вести перекрёстный допрос свидетеля на лету, как мгновенно считывать настроение зала и менять риторику прямо посреди фразы.

— В таком случае просветите меня, Райтон: откуда всё это умеете вы? Почему наследник герцога Альбиона выступает в роли обвинителя? И откуда вам вообще знаком термин «перекрёстный допрос»?

Над столиком повисло тяжёлое молчание.

— Я… право, сам не знаю, — с непривычной заминкой произнёс он. — В последнее время меня с непреодолимой силой тянет к праву. Именно поэтому я испросил у совета право представлять интересы инквизиции, а учитывая долги Церкви перед моим домом, мне не посмели отказать. Но причины этой тяги остаются загадкой для меня самого. И когда я оказываюсь в зале суда, слова словно…

— Словно срываются с языка быстрее, чем ты успеваешь осмыслить сказанное, — закончила за него она.

— Вы говорите об этом так, словно вам знакомо это чувство. — Он впился в неё пристальным, изучающим взглядом, словно пытаясь разглядеть что-то за её лицом: — В вас есть нечто странно знакомое, Кейсвелл. Вы кажетесь мне куда более интересной, чем пристало быть простой служанке.

Клара едва не поперхнулась кофе. «Интересной»? Наследник герцога Северных земель только что назвал женщину интересной? В любом бульварном романе это прозвучало бы верхом пошлости, если бы Клара не понимала с кристальной ясностью, что именно стояло за этими словами.

— Настолько интересной, что вы даже расщедрились на чашку кофе, — парировала она.

— Считайте это профессиональной любезностью. Вроде того костюма. Который, как я погляжу, вы сегодня решили не надевать.

— У меня выходной. Я не обязана одеваться ни как служанка, ни как судебный поверенный.

— В костюме вам было лучше, — обронил он с такой убийственной невозмутимостью, что Кларе потребовалось несколько секунд, чтобы осознать смысл сказанного и почувствовать, как предательски вспыхнули щёки.

В этот момент городской колокол мерно пробил три раза. Уоррен поднялся, бросив пару монет на стол.

И лишь попрощавшись и разойдясь в разные стороны, Клара вдруг осознала, насколько лёгким и непринуждённым вышел этот разговор. И что за всё это время они ни разу не обратились друг к другу иначе как «Кейсвелл» и «Райтон» — в точности как в их прошлой нью-йоркской жизни.

Примечание от cocopi:

На фото: Уоррен, искренне уверенный в собственной неотразимости после того, как позвал Клару на кофе.

В сюжете наступило 30 марта! Если вам интересно, по какому календарю я сверяю дни недели — я ориентируюсь на календарь 1830 года, чтобы сохранять единообразие с денежной системой (британский фунт 1830 года).

К выходу следующей главы мы, вероятно, пробьём планку в 2000 читателей! С одной стороны, я безумно рад, но с другой — мне немного грустно. У меня есть дурацкая привычка воспринимать круглые цифры как исторические годы: глядя на 1800 подписчиков, я вспоминаю, что происходило в 1800 году, а если год непримечательный — даже лезу читать о нём статьи. Но когда мы перевалим за 2026, эта забава закончится! Придётся, видимо, переключиться на количество комментариев.