Глава 11
Все было... обычным. Слишком обычным, наверное. Я жил в маленькой комнате в студенческом общежитии. Чисто, минималистично, немного пусто. Родители... они были далеко. В родном городке у моря. Звонили раз в неделю. "Как дела, сынок? Учишься? Денег хватает?" Я отвечал: "Все нормально, мам. Учусь. Хватает". И все. Они любили меня, я знал, но как-то... издалека. Как теплый свет из окна чужого дома.
Колледж... Инженер. Не то чтобы горел желанием, но звучало практично. Ходил на лекции, сдавал работы в срок. Сидел обычно сзади. Одногруппники... ну, были. Обсуждали что-то, смеялись. Иногда кивали мне. Я кивал в ответ. Но друзей... не было. Не потому что я был против. Просто как-то не срослось. Шумные тусовки, бесконечные разговоры ни о чем – это выматывало. Я чувствовал себя чужаком в аквариуме с яркими рыбками.
Мой мир был другим. Тихим. Настоящим. Кошки. Вот кто меня понимал. Без слов. Я обожал их. Каждую встречную дворнягу знал в лицо. У меня в телефоне был целый альбом: Рыжик с рынка, вечно требовательный; Снежок, белый пушистый комок под скамейкой в парке; Полосатик, осторожный, но с благодарными глазами. Я носил с собой пакетик корма всегда. Просто присядешь рядом на корточки, насыпешь – и вот оно, счастье. Это мурлыканье, доверчивое трение головой о руку... Это была чистая, тихая радость. Единственная, кто жил со мной – серая мышка на экране ноутбука, обои. Мечтал завести своего кота. Очень. Но общага – нельзя.
И еще... газировка. Холодная. Ледяная, чтобы аж зубы сводило. Особенно кола или лимонад. Шипение в банке, первый глоток, когда пузырьки щиплют язык и горло... Это был мой маленький ежедневный ритуал. Как награда. Зашел после пар в Магазин – выбрал новую или любимую – щелк! – и глоток. Простота. Ясность. Я мог отличить десятки сортов, знал все новинки. Это было... успокаивающе.
Потом появилась она. Сакура. Мы встретились в библиотеке, искали одну и ту же книгу по экологии. Заговорили. Она была... тихой. Не такой громкой, как другие. В ее глазах была какая-то знакомая глубинка, как у Снежка, когда он пристально смотрит. Она смеялась над моими неуклюжими шутками. Интересовалась моими фотографиями кошек. Слушала. По-настоящему слушала.
Она стала... всем. Моим солнцем в этом сером, тихом мире. Моим единственным близким человеком. Девушкой. И тогда я решил: раз у меня нет толпы друзей, раз моя жизнь такая... минималистичная... то все, что у меня есть – вся моя доброта, все мое внимание, все мои силы – я отдам ей. Чтобы *она* была счастлива. Ее улыбка, ее спокойствие – это стало моей миссией. Моим смыслом. Я носил ей ее любимую вишневую колу, охлажденную до состояния льда. Показывал новые книжки про кошек, которых хотел купить, когда будет своя квартира. Слушал ее. Старался предугадать, что ей нужно. Я боялся этой хрупкости. Боялся потерять единственный свет в окне.
Тот вечер...
Я шел домой. Встретились после пар. У меня в пакете – две бутылки ее любимой вишневой газировки (я специально заморозил их посильнее, на бутылках уже иней выступил) и новая книга – большой альбом с фотографиями редких пород кошек. Хотел ей показать, обсудить, может, помечтать вместе... О том кого мы заведем первым? Огромного мейн-куна? Или изящного сфинкса?
На душе было... тепло. Спокойно. Несмотря на вечный городской шум. Я думал о ее улыбке, когда она увидит холодную газировку. Она всегда так мило морщила нос от первого шипящего глотка.
Я вернулся домой,она же отошла в магазин хотела купить мороженое под сериал,я же поел лапши и задремал….
………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
Я проснулся. Резко, от ощущения пустоты там, где должен был быть знакомый груз. Ночь висела тяжелым, бархатным пологом, усеянным чужими, слишком яркими звездами. Голова лежала на коленях Мидзуки. Ее руки, прохладные и сильные, покоились на моей груди, пальцы слегка сжали ткань рубахи. Ритмичное, чуть шипящее дыхание говорило, что она дремлет. Ее змеи свисали вниз, словно спутанные корни, почти не шевелясь.
Потом – холодный укол тревоги в животе. Где рюкзак? Тот самый, потрепанный, из грубой шерстяной ткани, купленный на шумном базаре Ша’Хазара? Сердце екнуло, забилось чаще. Не просто мешок. В нем было всё: карта каньонов, фляги с драгоценной водой, сушеное мясо и плоды кактусов, кремень и кресало, прочная веревка – все, что мы с таким трудом нашли и выторговали в городе. Наше выживание в этой пекле зависело от него. И... там был маленький, грубо вырезанный из кости оберег в виде кошки – безделушка, купленная мной у старухи-гадалки. Он ничего не значил для этого мира, но для меня... он был напоминанием.
Я резко приподнялся. Мидзуки вздрогнула. Ее змеи мгновенно встрепенулись, подняв головы с сухим шелестом чешуи. Глаза, синие как море в темноте, нашли меня, уловили панику.
"Когарэ?" – ее голос был низким, хрипловатым от сна. "Что? Почему ты...?"
"Украли," – выдавил я, шарил взглядом по затемненным углам развалин. Пусто. "Рюкзак. Пока мы спали. *Весь* наш груз."
Она вскочила с грацией разъяренной кошки. Змеи вытянулись, сканируя округу. "Кто? Где?"
Я шагнул к краю обрушившейся стены, вглядываясь в лунные тени на оранжевых дюнах. И увидел.
На самом горизонте, где песок сливался с чернотой, мелькнула коренастая, сгорбленная фигурка. Не человек. Существо с парой кривых рогов на макушке. Кожа – грязно-фиолетовая, будто запекшаяся слива. Оно семенило, неуклюже таща за собой *мой* рюкзак, который казался непомерно огромным. *Разумное. И наглое.* Вор.
Я двинулся за ним. Шагом, сливаясь с тенями. Но тварь оглянулась, замерла – и рванула с неожиданной скоростью. Ярость, горячая и резкая, ударила в виски. *Мое! Это мой рюкзак!*
Сконцентрировался. Не просто на ногах – на *сокрушающей инерции* холода внутри. Каждый шаг превратился в мини-взрыв. Ледяные кристаллы взрывались под подошвами, давая чудовищный толчок вперед. Песок взметался фонтанчиками инея. Я мчался, как северный ветер, сбитый в ураган. Через тридцать секунд несся с безумной скоростью... Но оно ускользало! Петляло по барханам, его низкое, коренастое тело было идеально приспособлено к песку.
И тогда я увидел Лагерь. В ложбине меж дюн, у скалы, горели чадящие факелы. Десятки таких же уродцев копошились у лачуг из шкур и костей. Загоны... и клетки. Грубые, из ржавых труб и колючей проволоки. В них – изможденные фигуры: люди в лохмотьях, зверолюды с прижатыми ушами, странные чешуйчатые существа. Их гнали под кнутами в огромную, промасленную палатку. Хриплые крики надсмотрщиков, сдавленные стоны.
Ярость во рту стала горче. Но я подавил порыв врезаться. Опустился на песчаный склон, используя валуны как укрытие. Подошел к краю. Запах ударил в нос – гниль, пот, экскременты, горелое мясо.
Они заметили. Визгливый вопль. И вот они столпились, вылезая из нор. В руках – оружие. Не просто мусор – смертоносные гибриды мусора: заточенные обломки машин, пильные диски на древках, шипастые дубинки из арматуры. Шипя, клацая зубами.
"Пфф," – фыркнул я про себя, но напряжение сковало мышцы. Поднял руки. Холодный вихрь. Режущий поток воздуха со льдинками рванул от меня. Передних отшвырнуло. Тех сзади сковало мгновенной коркой льда. Тишина, нарушаемая треском замерзающей грязи.
Я расслабился на миг. Роковая ошибка. Тени отделились от развалин сзади. Двое. Быстрые, как скорпионы. Клинки из зазубренной жести с мерзким *шлепком* вонзились мне в спину, ниже лопаток и под ребро. Боль! Острая, жгучая, выворачивающая. "Аааагггхх!" – крик вырвался сам. От шока, от подлой боли.
Адреналин. Взрыв. Не огненный – ледяной. Волна сокрушающего холода рванула *от меня*. Нападавших отшвырнуло, разбив о камни. Остальных сбило с ног. Я не остановился. Боль гнала. Ярость пекла. "Глаз Зимы" – прошептал я. Пространство передо мной *искривилось*. Сфокусированный пар абсолютного нуля прошелся по лежащим. Хруст. Тишина.
Я выпрямился. Спина горела. Под ребром – тупая, разрывающая пульсация. Сознание поплыло. Мушки в глазах. Черт Яд. Липкий, жгучий.
Я Сконцентрировался. Направил лед *внутрь*, к ранам. Замедлить яд. Сковать его. Ощущение – паршивые. Кровь замедлилась, стала темной кашицей. Головокружение отступило, но боль осталась – тупой гул.
Огляделся. Лагерь замер. Мертв. Твари в ледяных позах. "Мне нравится," – мелькнула темная мысль. Я содрогнулся, но удовлетворение от мощи было... пугающе сладким. Я шагнул к палатке.
Внутри – полумрак, смрад. Несколько перепуганных тварей жались в углу. Клетки. Глаза – широкие, полные ужаса.
"Я даю вам шанс сбежать," – голос хриплый, но громкий. Указал льдинкой, выросшей из ладони, на выход. "Вон. Быстро!"
Они ринулись. Толкаясь, падая. Последняя фигура пересекала порог...
И исчезла. Огромная пасть, чешуйчатая и мокрая, сметнула их с земли. Хруст. Брызги. На песке – кровавое пятно.
Мидзуки. Стояла там, сливаясь с ночью, огромная змеиная голова втягивалась обратно в силуэт. Змеи шипели.
"Ты куда ушел?" – прошипела она, подходя. Голос сонный, но в глазах – холодный огонь. "Я проснулась... а тебя нет. И жарко стало невыносимо."
"У нас... украли. *Весь* рюкзак," – объяснил я, чувствуя усталость и боль. "Вода, еда, карта... все."
"*Барахло*!" – фыркнула она, но в тоне была тревога. "Надо было меня разбудить. Идиот." Я кивнул. "Извини."
Нашел рюкзак у задней стенки среди кучи трофеев – оружие, тряпье. Сжал лямки. Выживание. Снова в моих руках.
"Что с ними?" – кивнул на оставшихся в клетках. Их было меньше десятка. Надежда в глазах боролась со страхом.
Мидзуки вздохнула, но подошла. "Раз уж ввязались..." Рука превратилась в вибрирующее лезвие воды. Легкий взмах – массивные замки распались. Повторила с другими клетками.
"С-спасибо вам!" – голос. Звонкий, дрожащий. Я обернулся. Девушка. Молодая. Но... нечеловеческая. Из-под грязных волос – острые кошачьи ушки, покрытые рыже-белой шерсткой. Лицо – милое, но с звериной вытянутостью мордочки, носиком-пуговкой, длинными вибриссами. Все тело под рваной одеждой – в мягкой рыже-белой шерсти. Пушистый полосатый хвост нервно подрагивал. Испуганный котенок, вставший на лапы.
Мидзуки замерла. Змеи резко зашипели, вытянувшись, крошечные клыки обнажены. Глаза – щелочки.
"Мидзуки..." – позвал тихо.
"Да?" – ледяной ответ, взгляд прикован к зверодевочке.
"Видишь... пушистую?" – старался звучать нейтрально.
"Вижу," – процедила сквозь зубы. Шипение усилилось.
"Я хочу взять ее." Слова вырвались. "Она... как мой знакомый кот." Образ Снежка промелькнул – такая же пушистая беззащитность.
"Что?!" – Мидзуки резко повернулась, змеи завились клубком. "Во-первых, нет! Во-вторых, где ее стая? Хозяева?" – язвительно подчеркнула последнее.
Я опустился на корточки перед девушкой. Остальные пленные уже уходили. "Слушай. Имя? Возраст? Одна? Куда шла?"
Она съежилась, ушки прижались. "Меня... зовут 98-ая," – прошептала. "Мне... шестнадцать. Я... одна. Всегда. Рабыня... на шахтах кристаллов. Эти... – кивок на мертвых тварей, – купили неделю назад. Продать дальше... Куда? Никуда. Только... не в рабство."
"Понятно," – кивнул я. Шестнадцать. Одна. Рабыня. Снежок...
Взгляд на Мидзуки. Она била ногой по песку. "Быстрее!" – прошипела. "Уходим. Сейчас. Этот смрад... и твои дыры в спине!"
Решение. "98-ая," – сказал, вставая. "С нами. Пошли."
Она замерла, глаза распахнулись – недоверие, потом чистая надежда. Робкий кивок. Встала, пошатываясь, но готовая идти.
Мидзуки фыркнула – звук презрения. Змеи шипели на новую спутницу.
Я сконцентрировался. Две струйки холода: одна – на Мидзуки, спасая от жары; другая – на 98-ую, защищая ее шерсть от грядущего солнца.
Мы двинулись. Втроем. Вдоль бескрайней пустыни, под светлеющим небом. Навстречу палящему дню, Алтарю Пустоты... и непредсказуемым последствиям этого решения. Мидзуки шла впереди, спина – струна недовольства. 98-ая робко семенила рядом, пугливо поглядывая на шипящих змей. А я чувствовал боль в спине, липкую слабость от яда и щемящую тяжесть – ответственность за это пушистое, беззащитное существо, напомнившее о тишине и простоте, навсегда утраченных.
………………………………………………………………………………………………………………………………………………….
...Мы шли втроем. Песок хрустел под ногами, восходящее солнце уже начинало жечь, несмотря на ранний час. Я шел посередине, чувствуя, как липкая слабость от яда смешивается с обезболивающим эффектом баффа Мидзуки. Мидзуки двигалась слева от меня, ее змеи лениво покачивались, но взгляд сканировал горизонт с привычной настороженностью. Справа, почти прижавшись ко мне, семенила 98-ая. Ее пушистые ушки нервно подрагивали, а полосатый хвост был поджат. Бафф Мидзуки работал, но это была лишь временная передышка. Холодный туман, окутывавший меня, был моей единственной защитой.
"Мидзуки..." – мой голос звучал хрипло, дыхание сбивалось. "Мне... кажется, плохо. Яд... хоть и замедлился... но он внутри. Слушай... а ты... случаем не умеешь выводить яд? Или нейтрализовать?"
Она повернула ко мне голову, синие глаза сузились. "Неа," – прошипела она. "Водная магия не для этого. Максимум... могу дать еще один бафф. Освежит, обезболит сильнее. Но ненадолго. И не вылечит. Надо было купить противоядие в Ша'Хазаре." В ее голосе звучало не столько упрека, сколько досады на собственную непредусмотрительность и мою рану.
"98-ая," – позвал я девушку, стараясь говорить мягче.
"Д-да?" – она вздрогнула, как испуганный котенок, ее большие, янтарные глаза устремились на меня.
"Давай... давай придумаем тебе имя? Настоящее. 98-ая – это не имя."
Она замерла, ушки насторожились. "И... имя?"
Я задумался на секунду, глядя на ее рыже-белую шерстку, на острые ушки, на испуганно-надежный взгляд. "Эйла," – сказал я. Как отзвук слова "эй" и что-то легкое, воздушное. Подходящее для существа, которое должно быть свободным.
"Эйла..." – она повторила шепотом, пробуя звук. Потом ее мордочка расплылась в робкой, но искренней улыбке, обнажив маленькие острые клыки. "Эйла! Мне нравится! Спасибо!" Ее хвост даже чуть качнулся.
Я улыбнулся в ответ, несмотря на боль. "Эйла... не хочешь стать... моим питомцем?" – спросил я, пытаясь шутить в своем стиле, вспоминая Снежка.
Ее глаза округлились от ужаса, уши прижались к голове. "Р-рабом?!" – выдавила она, и в глазах мгновенно выступили слезы. Она вся съежилась, готовая броситься прочь.
"Нет! Нет! Ты что!" – я нервно махнул рукой, чувствуя, как боль кольнула в спину. "Я пошутил! Плохо пошутил! Прости!" Вид ее испуганных слез был невыносим. "Ладно, скажу наоборот. Хочешь стать... моим помощником? Партнером? Мы будем о тебе заботиться, а ты... будешь нам помогать, когда научишься. Как друг."
"Слушай, Когарэ..." – вмешалась Мидзуки, ее голос был резким, как удар хлыста. Она указывала пальцем вперед, на гряду дюн. "Хватит болтать. Скоро будет поселение. Готовься."
Радость, дикая и неожиданная, ударила мне в грудь. Бафф Мидзуки сработал – боль и тошнота от яда отступили, словно отрезанные. Осталась лишь тупая тяжесть в спине и легкое головокружение. Я засмеялся, коротко и резко, и пихнул ногой камень на тропе. Он покатился, поднимая пыль. "Ха! Ладно! Вперед!" Я начал идти быстрее, почти бежать, растряхивая песок из складок одежды, чувствуя прилив ложной, но такой желанной энергии. Эйла с удивлением и легкой улыбкой поспешила за мной, а Мидзуки лишь покачала головой, ее змеи неодобрительно зашипели.
И вот мы подошли. Поселение было не городом, а грязной крепостью-тюрьмой. Высокий частокол из грубо отесанных бревен, утыканный острыми шипами. Ворота – массивные, из того же темного дерева, с железными накладками. Над ними – деревянная галерея с фигурами в кожаных доспехах. Уютом тут и не пахло. Пахло страхом, потом и железом.
Мы подошли к воротам. Трое стражей в потрепанных кирасах спустились с галереи, перегородив дорогу. Их лица были тупыми и жестокими. Лидер, здоровяк с шрамом через глаз, уставился на Эйлу.
"Стоять!" – рявкнул он, плюнув в песок. Его взгляд скользнул по Мидзуки, задержался на мне с презрением и уперся обратно в Эйлу. "Эта зверюшка... Хм. Я её знаю. Пасть, уши... Да это же рабыня нашего Местра Торгга! Ха! Ахаха! Пропала неделю назад, думали, шакалы сожрали. А вы, сопляки, её нашли? Отлично. Извиняйте, но вам придётся её отдать. Сейчас. И может, Мер вас даже не выпорол бы за потерю времени." Он осклабился, показывая гнилые зубы.
Я шагнул вперед, слегка прикрывая Эйлу собой. Мидзуки замерла справа, как готовая к прыжку змея. Эйла вжалась в меня, дрожа всем телом.
"Нет," – сказал я спокойно, но так, чтобы слышали все на галерее. "По нашим сведениям, ваш Мер продал её этим тварям в пустыне. Сделку видели. Она больше не ваша собственность. Она свободна и идет с нами."
Лицо здоровяка пошло красными пятнами. "Ах так, щенок?!" – зарычал он. "Ты вообще страх потерял? За твою дерзость мы заберём и вторую, а тебя самого отправим в шахты, пока кости не сломаются! Отдавай зверьё, пока цел!"
"Он сказал 'нет'," – холодно констатировала Мидзуки, ее голос прозвучал громче моего. "Это значит, что если вы не пропустите нас в город, мы вас убьем. Всех." Она небрежно провела рукой по воздуху, и тонкая струйка воды закрутилась вокруг ее пальцев.
Стражи на галерее зашевелились. Здоровяк закатился грязным хохотом. "Соплячка! Вас трое! Нас – тридцать только на этих воротах! И сотня в поселке! Сдавайся!" Он выхватил из ножен тяжелую алебарду. Его подручные обнажили мечи. На галерее заскрипели тетивы луков, нацеленных на нас.
Эйла вжалась в меня сильнее, ее тихий всхлип был похож на писк. Я не смотрел на стражу. Я смотрел на песок под ногами. На мельчайшие кристаллики, отражающие восходящее солнце. Они сверкали, как миллионы крошечных алмазов. Красиво. Так не похоже на то, что должно было случиться.
"Знаешь?" – спросил я вдруг, поднимая голову и глядя прямо в глаза здоровяку. Его лицо исказилось недоумением. "Ты видел когда-нибудь снег,в своей грязной пустыне?
"Что?.." – он не успел договорить.
Я не стал ждать. Сознание сфокусировалось не на ярости, а на чистом, необузданном холоде где-то в центре моего существа. Я не махнул руками. Я выдохнул.
Порыв ветра обрушился на ворота не снаружи, а изнутри меня. Он был не просто сильным. Он был материализованной стужей. Воздух затрещал, завыл ледяным воем. Массивные деревянные ворота не распахнулись – они взорвались изнутри, как перезревший плод. Огромные щепки, куски железа и бревна весом в центнер разлетелись во все стороны, как картонные. Стражи на галерее были сметены этим ледяным шквалом, их крики оборвались в хрусте костей и звоне падающего металла. Те, кто стоял перед нами, здоровяк и его подручные, были отброшены как тряпки, их тела с глухим стуком ударились о частокол или вмерзли в мгновенно образовавшиеся сугробы из инея и песка. Стрелы, выпущенные с галереи в последний миг, разлетелись на щепки в воздухе, как хрупкие сосульки.
Бой? Нет.бойня. Холодный ад, обрушившийся на них по моей воле. Мы даже не сдвинулись с места. Мидзуки лишь слегка прищурилась от летящей пыли. Эйла смотрела широко раскрытыми глазами, не веря происходящему.
Когда ветер стих, перед нами зиял пролом в частоколе, усыпанный ледяной крошкой и обломками. За ним виднелись грязные улицы поселка и перепуганные лица жителей, выглядывающих из-за ставней. Никто не осмеливался подойти.
"Проходим," – просто сказала Мидзуки и шагнула первой через руины ворот. Я последовал, ведя за руку ошеломленную Эйлу. Она шла, озираясь на замерзшие, искореженные тела стражников, на стрелы, вмерзшие в песок. Ее рука дрожала в моей, но в глазах, помимо страха, появилось что-то еще – изумление или облегчение.
Мы шли дальше по поселку. Словно в пузыре тишины и страха. Жители прятались. Тех, кто осмеливался бросить на нас враждебный взгляд или сделать угрожающее движение, настигал молниеносный удар Мидзуки – лезвие воды, пронзающее горло, или сокрушительный хвост-змея, ломающий кости. Она действовала без эмоций, как эффективный инструмент смерти.
Я шел рядом, поддерживая Эйлу и сохраняя холодную ауру вокруг нас, отгоняя любые мысли о нападении. Яд напоминал о себе тупой болью, но я игнорировал ее.
Мы нашли лавку торговца – жалкую лачугу с тряпьем и дешевым оружием. Хозяин, трясясь от страха, не смел взять плату. Мы взяли для Эйлы прочные штаны и тунику из плотной ткани песочного цвета, сапоги по размеру – все лучше, чем ее лохмотья. Она переоделась за ящиками, ее ушки торчали из-под капюшона новой туники. Она выглядела... почти как обычная девушка-зверолюд, если не считать диковатого взгляда.
"И это," – сказал я, протягивая ей короткую, но крепкую саблю с простой железной гардой. Она была не идеальна, но лучше, чем ничего. "Пока научишься держать. Потом, в большом городе, найдем тебе мастера. Станешь сильной." Я посмотрел ей в глаза. "Но перед этим... мы пойдем к Меру. Ты убьешь его."
Эйла взяла саблю. Ее рука дрожала, но пальцы сжали рукоять так, что костяшки побелели. Она кивнула, не отводя взгляда. В ее янтарных глазах не было страха. Только ледяная решимость.
Особняк Мера выделялся на фоне убогих лачуг – двухэтажный, из темного камня, с кованой решеткой на окнах. Роскошь, построенная на страданиях. Мы не стали стучать.
Я поднял руку. И холодный шквал снова рванул от меня. Не такой разрушительный, как у ворот, но сконцентрированный. Массивные дубовые двери особняка взорвались внутрь, превратившись в облако щепок и ледяной пыли. Мы вошли в холл.
Внутри было человек шесть личной стражи Местра – покрупнее и лучше вооруженные, чем те у ворот. Они уже были настороже, услышав взрыв ворот поселка. Их лица исказились яростью и страхом.
"Убейте их!" – проревел кто-то из глубины.
Мидзуки улыбнулась. Это была нечеловеческая улыбка, полная обещания боли. "ура," – прошипела она. И исчезла. Вернее, двинулась. Ее тело растворилось в водяном вихре, который пронесся по холлу с чудовищной скоростью. Две змеи которые росли у нее из спины шипели.Это не был бой. Это был танец смерти. Стражи рубили воздух, кричали, пытались сгруппироваться. Но Мидзуки была везде и нигде. Лезвия воды рассекали кожаные доспехи, как бумагу, оставляя глубокие, хлюпающие раны. Змеи впивались в лица, вырывая глаза. Змея, смазала в лепешку одного из стражников. Кровь брызгала на стены, на каменный пол, смешиваясь с тающей ледяной пылью от взрыва дверей. Через десять секунд в холле стояла жуткая тишина, нарушаемая только бульканьем крови в горле последнего умирающего и каплями, падающими с Змей Мидзуки. Она стояла посреди бойни, дыша ровно, лишь легкая рябь пробегала по ее водянистой коже. Без единой царапины.
Мы с Эйлой прошли мимо этого кошмара. Она шла, не глядя на трупы, ее взгляд был прикован к двери в глубине холла. Я толкнул ее – она была незаперта. За столом, грубо сколоченным из дорогого дерева, сидел Мер. Толстый, лысый, с заплывшими свиными глазками. Он пытался спрятаться под стол, его трясущиеся руки лихорадочно рылись в ящике, наверное, в поисках оружия или денег на откуп.
"Нет-нет-нет!" – захныкал он, увидев нас. "Я заплачу! Сколько хотите! Золото! Кристаллы! Все!"
Я не стал говорить. Я поднял руку. Морозный туман окутал Торгга. Он вскрикнул, когда лед сковал его руки и ноги, приморозив к тяжелому кожаному креслу. Он мог только двигать головой и выть от ужаса. "П-пожалуйста! Я... я же продал ее честно! Она слабая была! Не приносила дохода!"
Эйла подошла. Она держала саблю обеими руками. Ее тело больше не дрожало. Ее янтарные глаза, обычно пугливые, теперь горели ледяным, нечеловеческим огнем. Она посмотрела на меня. Я кивнул.
Она вонзила клинок в его жирное бедро.
Торгг завизжал, как подстреленный кабан. "АААРГХ! Сволочь! Тварь!"
Второй удар. В живот. Глубже. Третий. В плечо. С каждым ударом движения Эйлы становились увереннее, сильнее, яростнее. Она не просто тыкала – она рубила. Ее детское лицо искажала гримаса первобытной ненависти. Она молчала, только слышалось ее тяжелое дыхание и хлюпающие, рвущие звуки клинка, входящего в плоть. Кровь хлестала, заливая ее новую одежду, лицо, рыже-белую шерстку на руках. Торгг сначала орал, потом хрипел, потом лишь булькал, захлебываясь кровью. Его свиные глазки, полные невообразимого ужаса и запоздалого раскаяния, смотрели на Эйлу, потом на меня, умоляя о пощаде, которой не было. Я смотрел холодно, не отводя взгляда. Это было. Ее право.
Когда Торгг наконец затих, обмякший, изрешеченный, истекающий кровью, Эйла остановилась. Она стояла над ним, вся красная. Кровь заливала ее песочную тунику, штаны, сапоги. Яркие рыже-белые пятна шерсти на мордочке и ушах были скрыты под алыми потеками. Только янтарные глаза светились из-под маски крови – дикие, лишенные прежней пугливости, но и не злые. Пустые. Потом уголки ее губ дрогнули. Она улыбнулась. Широко, обнажив все маленькие острые клыки. Улыбка была жуткой на фоне кровавого месива. Она повернулась к нам, все еще сжимая окровавленную саблю.
Невысокая, хрупкая, но сейчас казалась больше из-за ауры совершённой мести. Вся залитая алым, от макушки до сапог.Темно-рыжие, спутанные волосы слиплись от крови. Острые кошачьи ушки, обычно подвижные и выразительные, были прижаты к голове, тоже в крови, лишь кончики белого меха кое-где проглядывали. Миловидные черты скрыты под свежей кровью. Длинные вибриссы слиплись. Маленький носик-пуговка был красным. Но самое страшное – глаза. Большие, миндалевидные, янтарного цвета. Обычно – пугливые, невинные. Сейчас – широко раскрытые, с безумным блеском внутри, пустые и в то же время лихорадочно-яркие. И эта улыбка – неестественно широкая, обнажающая острые клыки, больше похожая на оскал. Кровь засохла в уголках губ.
Мы вышли из кабинета Торгга, прошли через холл, усеянный телами стражников, миновали порог разрушенного особняка. Эйла шла между нами, ее сабля капала кровью на пыльную дорогу. Жители поселка боялись даже выглянуть. Мы вышли через пролом в частоколе, оставив за собой поселение смерти и крови.
Мы направились по тропе, ведущей дальше в пустыню, к Алтарю Пустоты. Солнце пекло немилосердно. Я поддерживал холодную ауру, но силы таяли. Яд напоминал о себе с новой силой. Мидзуки шла молча, ее змеи изредка шипели в сторону Эйлы. А сама Эйла... Она шла, сжимая саблю, ее окровавленное лицо было обращено вперед. Пустота в ее глазах медленно сменялась чем-то другим – шоком, осознанием содеянного? Или жаждой новой крови? Время покажет. Впереди была только бескрайняя, безжалостная пустыня.
Пустыня пекла. Песок слепил, забиваясь в рот, нос, скрипя на зубах. Наша тройка двигалась как сквозь расплавленное стекло. Я еле волочил ноги, каждое движение отзывалось тупой, разрывающей болью в спине и подреберье. Бафф Мидзуки притупил остроту, но не вытравил яд – он горел внутри, как тлеющий уголек, высасывая силы. Мидзуки шла рядом, ее змеи поникли от жары, но взгляд оставался острым, бдительным. Эйла семенила чуть сзади, ее новые, уже пыльные сапоги оставляли четкие отпечатки на песке. От нее доносилось странное, низкое урчание – не кошачье мурлыканье, а скорее глухое, почти звериное ворчание довольства или сосредоточения. Она сжимала и разжимала кулак, будто вспоминая ощущение рукояти сабли.
Боль затуманивала мысли, но сквозь нее пробивались образы. Лейла. Сигрид. Игнатий. Рин. Что с ними? Выжили ли в хаотичном Ша’Хазаре?
"Мидзуки..." – мой голос был хриплым, как скрип несмазанной двери.
"Да?" – она повернулась, золотистые глаза прищурились от солнца. "Что-то хотел?"
"Да. Как думаешь... что сейчас с Лейлой? Рином? Сигрид и Игнатием?"
Она пожала плечами, тень тревоги мелькнула в ее взгляде. "Не знаю. Есть догадка... что их перемололи в мясорубке того переворота. Или они победили и сейчас правят руинами. Но я думаю... мы не узнаем этого, пока не вернемся. Если вернемся." В ее голосе звучала привычная, циничная практичность.
"Мидзуки... давай вернемся? После Алтаря? Найдем их? Проверим?" – настаивал я, чувствуя, как ответственность гнетет плечи тяжелее яда.
Она взглянула на Эйлу, которая увлеченно пинала камешек. "Можно. Как раз приоденем Эйлу получше. И... проверим, что осталось от города." Согласие было неохотным, но оно было.
Я посмотрел на бескрайние дюны, на мираж города, колышущийся на горизонте. "Мидзуки... а ты бы хотела жить? Не в лачуге, не в развалинах... а в огромном доме? Со мной... ?" – вопрос вырвался сам, как мечта о невозможном покое.
Она остановилась. Повернулась ко мне полностью. Солнце освещало ее лицо, подчеркивая тонкие черты, игру света на чешуйках у висков. Змеи замерли. В ее золотистых глазах, обычно таких острых, появилось что-то нежное, глубокое, как тихая заводь.
"Когарэ..." – ее голос потерял привычную шипящую резкость, стал тише, теплее. Она шагнула ближе, подняла руку и легонько коснулась моей щеки прохладными пальцами. "Я буду рада жить везде. В пещере, на корабле, в пустыне... в огромном дворце или крошечной хижине. Лишь бы... ты был рядом." Ее взгляд говорил больше слов. В нем была абсолютная преданность, та самая, что заставила ее следовать за мной. Она не улыбнулась – улыбки были не ее стихией – но в уголках глаз собрались теплые лучики. Я взял ее руку, прижал к губам, чувствуя легкую дрожь под тонкой кожей. В этот миг пустыня, боль, яд – все отступило. Остались только мы двое, и тишина, наполненная биением наших "сердец". Эйла тактично отвернулась, продолжая пинать свой камешек, но ее ушки настороженно дернулись.
***
Храм в скале возник перед нами неожиданно, как мираж, но миражом не был. Громадное сооружение, высеченное в рыжей скале, больше походило на древнюю крепость, чем на место культа. Странно, но оно не выглядело заброшенным. У входа горели факелы, виднелись палатки, поставленные в естественных нишах скалы. Фигуры в серых, простых одеждах двигались размеренно. Не воины. Монахини? Или просто путники, нашедшие укрытие от песчаных бурь?
Мы вошли под сень высокого портала. Прохлада камня обволокла, как благословение. Я, не теряя времени, подошел к женщине в сером балахоне, чинившей сеть у одной из палаток. Ее лицо было изборождено морщинами, но глаза – ясными и спокойными.
"Противоядие?" – выдохнул я, еле стоя на ногах. "Острое, темный яд... в спине..."
Она внимательно посмотрела на меня, потом на мою скованную болью позу. "Да," – кивнула она. "Можем продать. Дорого."
Я высыпал на ближайший плоский камень половину оставшегося золота. Она без лишних слов исчезла в палатке и вернулась с маленькой глиняной склянкой, заполненной густой, черной, отвратительно пахнущей жижей.
"Выпей. Все." – приказала она.
Я зажал нос и опрокинул содержимое в горло. Горечь и вкус гнили ударили в нёбо, вызвав рвотный спазм. Но почти сразу по телу разлилось тепло, а затем – облегчение. Давящая тяжесть яда ослабла, сменившись лишь ноющей слабостью от ран. Мне больше не нужно было тратить львиную долю сил на сдерживание отравы. Я выдохнул, чувствуя, как мир становится четче.
Мидзуки уже тянула меня за руку вглубь грота. Мы прошли через лагерь, мимо любопытных взглядов, в огромный зал с колоссальными, покрытыми древними фресками колоннами. В центре, на возвышении, стоял Алтарь Пустоты. Простой, из черного, отполированного временем камня, он излучал тихую, зловещую мощь. Энергия здесь висела плотно, как перед грозой.
"Когарэ," – шепнула Мидзуки, указывая на алтарь. "Ты ведь этого хотел?"
"Да," – ответил я, глядя на черную плиту. "Это ключ."
Я поднялся по ступеням, ощущая, как древний камень гудит под ногами. Встал в центр алтарной плиты. Воздух замер. Потом из узких прорезей в полу, окаймлявших алтарь, вырвались струи густой, темной энергии. Они обвили мои ноги, как щупальца, холодные и живые. Боль взорвалась внутри, не физическая, скорее фантомная, как будто меня разрывают на атомы. Я упал, скорчившись, мир погрузился в черноту.
Белый свет. Абсолютный, чистый, без теней и границ. Я стоял посреди ничего. Ни пола, ни неба, только белизна. Вдалеке, на простом деревянном стуле, сидел старик. Седая бородка короткая, лицо, изрезанное морщинами мудрости и скорби. Но глаза... Глаза были молодыми, невероятно холодными, пронзительными, как ледяные иглы. В них светилась сила, превосходящая все, что я знал.
"..." – его губы не шевельнулись, но голос прозвучал прямо в моем сознании, низкий, вибрирующий. – "Ты знаешь, кто я?"
Я попытался ответить, но звук застрял в горле. Мысли пронеслись: *Первый? Дух Осколка?БОГ?* Я покачал головой, но в глазах, наверное, читалось понимание.
Он легко махнул рукой. Рядом со стулом возникло еще одно кресло, удобное, обтянутое темной кожей. "Садись."
Я опустился в кресло. Оно было реальным, твердым.
"Так... ты первый носитель в нашем роду?" – спросил я, пока он изучал меня ледяным взглядом.
"Да,"
"Слушай, Когарэ. И слушай внимательно, времени мало." Его голос стал жестче. "Я открою тебе тайну, которую хранили эпохи. Бог, чью силу ты носишь в осколке... не пробудится. Даже в идеальном сосуде. Он умер. Добровольно. Устал. Разделил свою сущность на Осколки не для воскрешения, а чтобы найти достойных преемников. Я..." – он постучал себя в грудь, – "был одним из первых. Но я мертв. А ты... ты не сможешь пробудить силу Осколка в одиночку. Не на том уровне, что нужен."
Он наклонился вперед, его холодные глаза горели. "У тебя есть враг. Совет Шести. Шесть Апостолов, за которыми стоят шесть Богов-Кукловодов. Тени древних сил. Ивриэль, Пожиратель, которую ты ищешь... она служила тому чей*осколок в тебе,* но она поехала,она была одержима службой ему. Большинство Пожирателей мертвы, но она...она высшая ступень в силе пожирателей. Совет Шести – лишь видимая часть щупальца. Их хозяева – истинная угроза."
"Ааа... откуда ты все это знаешь?" – вырвалось у меня.
Он усмехнулся беззвучно. "Эхх... Я же дух, привязанный к потоку силы. Я вижу. Вижу нити, которыми дергают марионеток. Вижу игру теней." Его фигура начала мерцать, расплываться по краям. "Слушай последнее. В одиночку ты не одолеешь ни Совет, ни их хозяев. Даже пробудив Осколок. Тебе нужны союзники. Другие носители Осколков. Найди их. Помоги им пробудить их силу.
Только вместе у вас будет шанс." Его взгляд скользнул куда-то в сторону, за пределы белизны, будто видя Эйлу. "И твой новый... питомец. Она не проста. Помоги ей раскрыться. Она станет твоим мечом и щитом. Тогда... тогда сможете бросить вызов."
Старик растворился, как дым. Белый мир заколебался, потрескался, как тонкий лед, и рухнул.
***
Я открыл глаза. Качание. Деревянные борта. Запах пыли, пота и... верблюда? Я лежал на жестких мешках в повозке. Сквозь брезентовый полог виднелись знакомые, цвета ржавчины стены Ша’Хазара. Мы въезжали в город.
Я резко попытался сесть. Взрыв боли в голове и глазах. Мир поплыл, потемнел. "Ааагггхх!" – стон вырвался сам собой, и я рухнул обратно на мешки.
"Смотри, сестрица! Он проснулся!" – прозвучал знакомый голос.
"Я тебя просила не называть меня так!" – прошипел ответный голос, в котором я безошибочно узнал Мидзуки.
Фухх... Они рядом. Все. Облегчение волной накатило поверх боли. Мы миновали ворота, грохот колес по камням города постепенно вернул меня к реальности. Ко мне подползла Эйла, уткнувшись мордочкой в мою руку, ее глаза светились беспокойством. Потом подошла Мидзуки. Она молча взяла мою другую руку, ее пальцы сжали мои с неожиданной силой. В ее взгляде читалось и тревога, и укор, и огромное облегчение.
"Что... что я видел..." – начал я, голос был слабым. "Алтарь... старик... Совет Шести... Боги..." Слова путались. Я постарался передать суть видения – о смерти Бога, об Осколках как ключах к преемственности, о Совете Шести как марионетках истинных Богов-Кукловодов, о необходимости найти других носителей. О силе, дремлющей в Эйле.
"Значит, игра стала сложнее," – резюмировала Мидзуки ледяным тоном, когда я закончил. "И дороже."
Повозка остановилась у знакомой вывески – "Кабаний Клык". Но вид был иным. Новые двери – тяжелые, дубовые, с железными накладками, явно имперского образца. Знак перемен.
Я отправил Мидзуки и Эйлу занять столик в углу, подальше от любопытных глаз, а сам подошел к стойке. Бармен был новым, суровым мужчиной со шрамом.
"Три кружки лучшего. Не местной огненной жижи," – бросил я, вываливая на стойку остатки золота. Его глаза расширились. Он исчез в подвале и вернулся с тремя глиняными кружками, из которых пахло чем-то хмельным и дорогим – явно импортный эль. Я коснулся их пальцами, покрывая инеем. "И слушай... что тут произошло за время, пока нас не было?"
Бармен понизил голос, оглядываясь. "Без особых подробностей... Группа повстанцев – эльфийка, вампиры, ангел, маг и еще трое – смогли выбить имперский гарнизон. Городом теперь правит их Совет. Мутные типы. Держатся скрытно. Провозгласили новую империю – "Свободный Ша’Хазар". Собрали армию из добровольцев и наемников. Говорят, ждут ответного удара. Я так думаю..." – он наклонился еще ближе, – "...что Инквизиция скоро пришлет "Рыцарей Смерти". И тогда... пиши пропало. Все вернется на круги своя, только крови будет больше."
"Понятно," – кивнул я, поднимая охлажденные кружки. Информация совпадала с видением. Лейла, Отступник и другие *победили*. На время.
Я поднес кружки к столику. Подвинул одну Мидзуки, вторую Эйле. Та удивленно посмотрела на пенную жидкость.
"М-можно?" – спросила она робко.
"Да," – улыбнулся я. "Это не яд. Попробуй. Тебе не помешает."
Я сделал глоток. На вкус – крепкий сидр с медовыми нотками. Хорошо. Эйла осторожно пригубила и поморщилась, высунув кончик языка. "Фу!"
Я не сдержал смеха. Рядом прозвучал приглушенный, шипящий смешок Мидзуки.
"Чего вы смеетесь?!" – возмутилась Эйла, покраснев под шерсткой.
"Ничего, ничего," – отмахнулся я, все еще улыбаясь. "Пей. Привыкнешь."
Она, решив доказать что-то, залпом выпила содержимое кружки, потом снова скорчила рожицу и громко кашлянула, вызвав у нас новый приступ смеха. На миг напряжение спало. Я создал небольшой ледяной кристалл и поместил его под потолок. Волна приятной прохлады разлилась по залу. Бармен кивнул с благодарностью – кристалл будет работать часов пять.
***
Дальше был город. Мы купили удобную одежду: мне – просторные хлопковые штаны темно-серого цвета и длинный, стеганый плащ с глубоким капюшоном из плотной ткани цвета пыли. Эйле – такие же практичные штаны и прочную, свободную футболку из хлопка, а также легкий, но прочный плащ без капюшона, чтобы не мешал движениям. Нашли кузнеца. Для Эйлы купили нагрудник и поножи из закаленной кожи, усиленные тонкими стальными пластинами – легкая броня, не сковывающая движений. Ее саблю отдали на заточку. Для себя я выбрал оружие у оружейника-экзотика: Посох-Копье. Основа – прочный, темный шест из древесины железного дерева, высотой в мой рост. На одном конце – тяжелое, остро отточенное копейное наконечье из матовой стали, способное пробить доспех,внутри наконечника в прорези виднееться кристалл. Оружие мудреца и воина в одном.
Нашли и учителя для Эйлы – бывшего авантюриста с лицом, изборожденным шрамами, но живыми, оценивающими глазами. Он осмотрел Эйлу, ее хватку сабли, кивнул. "Грубая сила есть. Техники – ноль. Но научить можно. Дорого."
Я заплатил. Оставил Эйлу на его попечение на пару часов – базовые стойки, первые удары.
С Мидзуки мы пошли искать жилье. "Давай купим дом? Тут?" – предложил я, глядя на каменные коробки.
"В этой печи? Нет уж," – фыркнула она. "Снимем. На месяц. За это время окрепнем, разберемся с Советом и уйдем отсюда к чертям."
Мы нашли небольшой, но крепкий дом на окраине, в тени скалы – каменный низ, деревянный верх, внутренний дворик. Внесли плату. Привели Эйлу после тренировки.
Когда она увидела свою комнату – небольшую, но чистую, с настоящим деревянным каркасом кровати, тюфяком, одеялом, тумбочкой и даже крошечным окошком – она замерла на пороге. Ее янтарные глаза стали огромными. Потом она медленно вошла, осторожно потрогала одеяло, тумбочку. Повернулась к нам. По ее щекам из-под шерстки текли тихие слезы, но на мордочке сияла самая широкая, самая искренняя улыбка, которую я когда-либо видел.
"С-спасибо..." – прошептала она, голос дрожал от переполнявших чувств. "Спасибо! Это... это мое?"
"Да, Эйла," – улыбнулся я. "Твое. Настоящее."
Она бросилась вперед и крепко, по-детски обняла сначала меня, потом Мидзуки. Та сначала напряглась, но потом неохотно погладила девушку по спутанным рыжим волосам. "Ладно, ладно... только не размажь слезы по моей рубахе."
Мы с Мидзуки выбрали большую комнату наверху с широкой двуспальной кроватью под балдахином из легкой ткани (чтобы спастись от москитов). Я нашел местного мага-ремесленника и заказал холодильный шкаф – каменный ларец с выгравированными рунами, который он активировал сгустком ледяной магии. Заполнил его провизией и бочонком хорошего эля. Первый день в новом доме подходил к концу.
***
Ночь. Прохлада, принесенная пустыней, струилась в открытое окно. Я лежал на спине, слушая ночные звуки города и ровное дыхание Мидзуки рядом.
"Когарэ..." – ее голос был тихим, сонным. Она перевернулась на бок и обвила меня рукой, прижавшись всем телом. Ее прохлада была бальзамом.
"Да?" – сонно пробормотал я. "Ты что-то хотела?"
"Обними меня! Мпхф..." – она потыкала меня носом в плечо, как капризный котенок.
"Ладно..." – улыбнулся я в темноте и обнял ее, притянул к себе. Она издала довольное шипяще-мурлыкающее звучание и уткнулась лицом мне в шею.
Я закрыл глаза, погружаясь в долгожданный покой... и снова открыл их от нежного поцелуя в уголок губ.
"Мидзуки..." – прошептал я.
"Что?" – ее губы снова коснулись моих, настойчивее.
"Я спать хочу..." – слабо запротестовал я.
"Неть!" – прошептала она, и в ее голосе звучала и капризность, и нежность. "Поцелуй в ответ... *а* потом спи!"
Я улыбнулся, повернулся к ней и нежно поцеловал – медленно, глубоко, чувствуя, как она тает в моих руках. Потом опустил голову на подушку. "Ладно. Спокойной ночи, змеюка."
"Спокойной... – она прошептала, уже почти во сне, крепче прижимаясь. – ...мой ледыш."
Она была довольна. Я был счастлив. За окном, в раскаленном Ша’Хазаре, бушевали страсти, зрели заговоры и готовились войны. Но здесь, в этой комнате, под балдахином, царили мир и тишина. Первая тишина за долгое, долгое время. Конец главы.
(если вам интерестно откуда золото у героев,то они забрали его у тварей в пустыне 8 мешочков а за эту главу использовали только 2)