Глава 17
Конец пары ознаменовался оглушительным грохотом стульев и гулким гулом голосов. Лекция по квантовой механике, которую я промучился последние полтора часа, наконец отпустила мои извилины. Воздух в аудитории был спертым и густым от дыхания двухсот студентов. Я потянулся, костяшки хрустнули с приятной усталостью, и потянулся к рюкзаку, чувствуя, как затекшая спина ноет от неудобного пластикового сиденья.
Путь мой лежал через длинный, залитый неестественно ярким светом люминесцентных ламп коридор. Пол блестел до зеркального блеска, отражая спешащие ноги и падающие с потолка плитки. Где-то вдавике доносился смех, звонкий и беззаботный – чужой. Я шел на автопилоте, ведомый одной простой целью.
Автомат с напитками стоял в холле, уткнувшись в стену, завешанную рекламными листовками о предстоящих мероприятиях, которые никто не читал. Он урчал, как добродушный зверь, и светился синим светом. Я сунул купюру в жадный приемник, и она была проглочена с тихим шелестом. Кнопки. Шлепок. «Доктор Пеппер». Еще раз. Шлепок. «Яблочный сок». Две банки с глухим стуком покатились в лоток, холодные, почти ледяные. Конденсат сразу же выступил на алюминии, приятно холозя ладони.
В холле было почти безлюдно. Кто-то торопливо прошел к лифтам, уткнувшись в телефон. Где-то за углом тихо играло радио – приглушенный бас и неразборчивый вокал. Я выбрал самый дальний диван, кожаный, прохладный и немного липкий от времени. Сел, откинув голову на спинку, и закрыл глаза на секунду, наслаждаясь тишиной и одиночеством. Шум в ушах понемногу стихал.
Шипение первой банки было саундтреком к мгновению блаженства. Яблочный сок, кисло-сладкий, прохладный, заливал пересохшее горло. Я пил жадно, большими глотками, чувствуя, как жидкость растекается по телу, смывая пыль лекции и усталость.
И вдруг… тишина изменилась. Легкие, почти неслышные шаги по глянцевому полу. Они остановились в паре метров от меня. Я опустил банку, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Прежде чем поднять взгляд, я увидел туфли. Небольшие, в стиле ретро, с ремешком.
Потом взгляд пополз выше. Платье в мелкий цветочек. Легкая куртка. И… волосы. Они были такого цвета, который не встречается в природе. Ярко-розовые, почти флуоресцентные, как будто их окунули в акриловую краску. Я знал, что это краска, но в тот момент это не имело никакого значения. Я никогда не видел ее без этого безумного, жизнеутверждающего цвета.
И потом… глаза. Я поднял голову.
Один глаз был цвета весенней листвы, яркий и живой. Другой – холодного, льдисто-голубого оттенка, как осколок зимнего неба. Гетерохромия. Редкая, бросающаяся в глаза. В них читалась неуверенность, надежда и какая-то детская робость.
– Сакура… – выдохнул я, и мое собственное имя прозвучало как эхо из другого измерения.
– Когарэ… – ее голос был тихим, мелодичным, точно таким, каким я его помнил.
Механически, почти не глядя, я протянул ей нераспечатанную банку «Доктора Пеппера». Она взяла ее, ее пальцы слегка дрогнули, коснувшись моих. Я снова поднес к губам свой сок, делая большой, почти отчаянный глоток, чтобы чем-то занять себя, чтобы не смотреть на нее.
Она отпила маленький глоток, и я краем глаза увидел, как она морщится от сладкой газировки. Она всегда любила эту жуткую сладость.
И тогда… мир надломился.
Мое зрение изменилось. Резко и болезненно, будто кто-то переключил фильтр в моих глазах. Я смотрел на нее одним глазом, и этот глаз вдруг увидел не Сакуру, а… анатомический атлас. Живой, пульсирующий и чудовищный.
Ее прекрасное лицо стало полупрозрачным. Под тонким слоем кожи копошилась, пульсировала, переливалась живая плоть. Я видел каждую мышцу, каждое сухожилие, прикрепленное к кости челюсти. Видел сосудистую сетку, похожую на сине-фиолетовых червей, пожирающих изнутри глазные впадины. Ее глаз… ее прекрасный зеленый глаз был не просто глазом. Это был шарик из слизи, жира и нервных окончаний, вложенный в мокрую, кровавую впадину. Я видел, как за ним движутся мышцы, дергая его с противным влажным звуком, который я, казалось, слышал.
Ее розовые волосы стали не волосами, а клубком тонких, окровавленных нервных волокон, растущих из пор на воспаленной, красной коже головы. Сквозь кожу на шее проступал хрящевидный силуэт гортани, и я видел, как она дергается, когда она сглатывает «Доктор Пеппер» – темную, липкую жидкость, стекающую по пищеводу, похожему на бледно-розовую трубку, в мешок желудка, который мерзко вздулся под платьем.
От нее пахло. Не духами, не шампунем. Пахло сырым мясом, теплой кровью и чем-то кислым, внутренним. Это был запах скотобойни, замаскированный под клубнику и химическую сладость газировки.
Меня вывернуло. Спазм сдавил желудок, горло заполнила едкая, обжигающая кислота. Яблочный сок горьким пожаром хлынул обратно. Я…
…сделал судорожный, хриплый вдох. В легкие ворвался не кондиционированный, спертый воздух холла, а колкий, холодный и сухой ветер.
Тьма. Глубокая, бархатная тьма, разорванная лишь бесчисленными, незнакомыми звездами. Они висели так низко, что, казалось, вот-вот вопьются в тебя острыми краями. Подо мной был не липкий кожзам, а мелкий, холодный песок, забивавшийся под ногти, в складки одежды.
И тихое, ровное дыхание. У меня на коленях.
Сердце колотилось, отчаянно выбивая дробь где-то в основании горла. Я медленно, будто сквозь плотную воду, опустил взгляд.
Мидзуки. Она спала, свернувшись калачиком, ее голова тяжело и доверчиво лежала на моих бедрах. Серебристые волосы, слипшиеся от песка и пота, прилипли к ее щеке. Она была закутана в свой потертый плащ, и все ее существо дышало такой хрупкой, такой беззащитной усталостью, что больно было смотреть.
До города… еще два дня. Даже с проклятой силой Осколка, пульсирующей в груди, это расстояние казалось бесконечным. Каждый шаг по этим дюнам отнимал последние силы, словно ноги были залиты расплавленным свинцом. А с ней, беспомощной, почти невменяемой, это было похоже на попытку протащить на спине еще и целую гору.
Она шевельнулась, ее лицо исказила гримаса боли или страха, родившегося в кошмаре. Из ее сжатых губ вырвалось тяжелое, свистящее сопение – звук загнанного, испуганного животного.
– Тихо, тихо, – прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно громко в давящей тишине пустыни. Я провел рукой по ее волосам, стараясь двигаться плавно, предсказуемо. – Все хорошо. Я здесь.
Кажется, она почувствовала знакомое прикосновение, уловила ритм. Ее дыхание выровнялось. И тогда… я услышал это. Сначала тихий, едва уловимый вибрационный гул, исходящий из самой глубины ее горла. Почти… почти как мурлыканье. Оно было таким несвойственным ей, таким диким и в то же время бесконечно трогательным, что у меня сжалось все внутри.
Именно в этот момент я заметил. Сначала подумал – мираж, игра лунного света и тени. Но нет. На ее лбу, чуть выше линии волос, кожа натянулась и поблескивала, будто от пота. Потом проступили два небольших, твердых бугорка. Они росли на глазах, медленно, но неумолимо, вытягиваясь в короткие, острые конусы. Сначала они были цвета темного лазурита, глубокого синего, как океан в безлунную ночь.
Но по мере того как они удлинялись, на самых их кончиках проступила яркая, алая полоса, словно их окунули в свежую кровь и она застыла, не стекая. А чуть ниже, у самого основания, зазмеилась тонкая, ядовито-зеленая спираль, похожая на ядовитый плющ. Рога. Настоящие, твердые рога.
В своем мире, в той жизни, что мне снилась минуту назад, я бы, наверное, счел это дико крутым. Поводом для шуток. Или испуга. Но не сейчас. Сейчас это было просто еще одним вопросом. Не было радости. Лишь тяжелая, давящая грусть и усталость, пронизывающая каждую клеточку.
Я осторожно, кончиками пальцев, провел по одному из рогов. Он был на удивление теплым, почти живым. Мидзуки вздрогнула во сне, и мурлыканье оборвалось.
Я откинулся спиной на свой потрепанный рюкзак, уставившись в бездонную, черную высь, усыпанную чужими звездами. И позволил себе то, в чем себе отказывал все эти дни. Я разрешил памяти вернуться туда, откуда пришел кошмар.
Сакура. Ее беззаботный смех. Теплый, уютный свет на кухне и запах. Глупые, но такие родные споры с отцом о футболе. Простота. Нормальность. Та жизнь, которая была отнята. Вырвана с корнем.
Здесь же был только я. Проклятый попаданец. Сломанная девушка, обрастающая рогами у меня на коленях. И бескрайняя, безразличная пустыня.
– Я скучаю, – прошептал я так тихо, что слова умерли, едва родившись, съеденные ветром. – Сакура… Мама… Папа… Простите меня.
Одна-единственная горячая слеза выкатилась из глаза и, прежде чем упасть в песок, успела остыть.
Я сидел, прислушиваясь к ее дыханию и давящему безмолвию пустыни. Звезды холодно подмигивали, будто насмехаясь над моей тоской. Рога Мидзуки под моими пальцами казались живыми, пульсирующими той же странной энергией, что и Осколок у меня в груди. Теплыми. Слишком теплыми для этой ледяной ночи.
Внезапно ее мурлыканье оборвалось. Она напряглась всем телом, пальцы вцепились в мой плащ с такой силой, что ткань затрещала на плече. Из ее горла вырвался не звук, а сдавленный, хриплый выдох, полный такого немого ужаса, что у меня по спине пробежали мурашки.
– Мидзуки? – тихо позвал я, наклоняясь к ней. – Это я. Все хорошо.
Но ее не было здесь. Она металась, словно пытаясь убежать от невидимых преследователей. Ее слепые глаза под бархатной повязкой были широко открыты. Из ее сжатого горла вырвался обрывок чего-то, что должно было быть словом.
– Н-н-на… – это был хриплый, сорванный шепот, больше похожий на стон. – Нна… ааа…
Она пыталась что-то сказать. И от этой тщетной попытки стало еще страшнее, чем от любых слов.
– Тшшш, – зашептал я, моя рука сама потянулась к ее щеке. Я прикоснулся к ней кончиками пальцев, проводя по влажной от холодного пота коже. – Не надо. Не пытайся. Я здесь. Я все понимаю.
Она затрясла головой, и с ее губ сорвался новый звук – гортанный, полный отчаяния. В тот же миг ее водяные змеи, до этого вяло обвивавшие ее запястья, вдруг ожили. Они не стали угрожающими. Они стали… тревожными.
Один из них, самый крупный, оторвался от ее руки и поплыл по воздуху, извиваясь в лунном свете. Он проплыл прямо перед моим лицом.
Змей коснулся моего лба. Прикосновение было ледяным, но не неприятным. Оно было… познающим. И в тот же миг в моей голове вспыхнул не образ, а ощущение.
Падение.холод. Обломки. Чей-то далекий плач. Свет. Режущий, голодный взгляд.
Я резко дернулся назад, разрывая контакт. Сердце бешено колотилось. Это был не просто сон. Это было… эхо. Отголосок того, что она видела, того, что на нее смотрело.
Мидзуки затихла, словно истощенная этой попыткой коммуникации. Ее змей медленно вернулся к ней, обвился вокруг шеи, как ожерелье из тьмы и звезд. Ее собственная рука, холодная и дрожащая, потянулась ко мне. Она не пыталась говорить. Ее пальцы нашли мою руку и вцепились в нее с такой силой, будто я был единственной твердой вещью в рушащемся мире. Ее ногти впились мне в кожу, но это было не больно. Это было… реально.
Я накрыл ее руку своей ладонью, ощущая под пальцами тонкие косточки, хрупкость запястья. Я не говорил больше ни слова. Я просто сидел, дышал ровно и глубоко, пытаясь своим дыханием задать ритм ее прерывистым, паническим вздохам. Я гладил ее пальцы большим пальцем, медленно, монотонно, в такт биению своего сердца, которое я силился успокоить.
Постепенно, очень медленно, ее хватка ослабла. Напряжение стало уходить из ее тела, сменяясь дрожью истощения. Она снова обмякла, ее голова утонула в складках моего плаща на коленях. Ее дыхание стало глубже, но все еще неровным.
– Вот черт, – беззвучно прошептал я, чувствуя, как дрожь наконец отпускает и мои руки.
Теперь ее молчание, ее слепота и ее новый, звездный ужас обрели жуткую целостность. Она пыталась кричать, но не могла. Пыталась предупредить, но единственный язык, которым она могла говорить, был языком прикосновений.
Я притянул ее к себе ближе, обнял, прижимая к своей груди, пытаясь согреть своим теплом тот ледяной холод, что исходил изнутри нее. Она не сопротивлялась, безвольно доверившись мне. Мои пальцы снова нашли ее волосы, а затем, осторожно, основание тех самых рогов. Я не гладил их, а просто держал руку там, давая ей точку опоры, якорь в этом море.
Пустыня молчала. Но теперь ее молчание было другим. Оно было не пустым. Оно было настороженным.
Тишина после бури ее страха была густой, почти осязаемой. Я сидел, не двигаясь, боясь нарушить хрупкое равновесие, которое нам удалось найти. Только моя рука продолжала медленно, монотонно гладить ее волосы, а пальцы другой руки сжимали ее холодную, неподвижную ладонь, пытаясь передать хоть каплю тепла.
– Ладно, – тихо выдохнул я, больше для себя, чем для нее. – Пора.
Я осторожно, с бесконечной бережностью, поднял ее с своих колен. Она была легкой, как пушинка, и в то же время невыносимо тяжелой от всего, что на ней лежало. Она не сопротивлялась, лишь издала тихий, жалобный звук, когда я нарушил наше шаткое тепло. Ее змеи беспокойно зашевелились, ощупывая воздух, меня, словно проверяя, куда и зачем мы движемся.
Собрать лагерь было делом пяти минут. Плед, скрученный в тугой валик, фляга с теплой водой, почти пустая. Я пристроил Мидзуки так, чтобы она могла опереться на меня, и надел свой рюкзак на одно плечо. Ее рука в моей была ледяной и безжизненной.
– Пошли, – прошептал я, делая первый шаг. Песок с противным шелестом уходил из-под ног.
Дорога. Это было слишком громкое слово для того, что мы делали. Не было дороги. Было лишь бесконечное, волнующееся море песка, уходящее к черной линии горизонта, где сливались земля и небо. Мы шли по дну высохшего океана, и каждый шаг отдавался во всем теле глухой, изматывающей болью.
Я вел ее, стараясь идти максимально ровно, выбирая путь помягче, но это была бесполезная затея. Она спотыкалась о невидимые кочки, ее ноги вязли в песчаных ловушках. Сначала она шла покорно, почти машинально. Но с каждым шагом ее дыхание становилось все чаще, паническим. Она не видела, куда мы идем. Не понимала, долго ли еще. Для нее это было бесконечным падением в никуда.
Ее пальцы вцепились в мою руку так, что моя кожа побелела от давления.
– С-с-се… – вырвалось у нее, сдавленный, полный ужаса звук. – Ссе…
– Тише, – бормотал я, прижимая ее руку к своей груди, пытаясь успокоить и ее, и себя. – Все нормально. Я здесь. Мы идем вперед. Вот и все.
Но слова были пусты. Она не могла их понять, не так, как понимала язык прикосновений. Я остановился, повернулся к ней. Ее лицо было бледным, испуганным под бархатной повязкой. Я отпустил ее руку и, не говоря ни слова, просто обнял ее, прижал к себе, давая ей почувствовать границы моего тела, мою устойчивость в этом зыбком мире. Она затряслась, уткнувшись лицом мне в грудь, ее рога уперлись мне в ключицу – странное, но теперь уже привычное ощущение.
Мы стояли так, посреди бескрайней пустыни, два островка жизни в океане безразличия. Ветер трепал наши волосы и одежду, завывая свою бесконечную, тоскливую песню.
После нескольких минут она чуть отстранилась. Ее рука поднялась и наощупь, дрожа, потянулась к моему лицу. Пальцы коснулись щеки, скользнули к виску, к уголку глаза, будто проверяя, все ли на месте, все ли еще я. Я не шевелился, позволяя ей «видеть» меня так, как она могла.
Потом она кивнула. Один раз. Скорбно и решительно.
Мы снова пошли. Теперь я вел ее, обняв за плечи, чтобы она чувствовала каждое мое движение, каждое изменение направления. Она шла, полностью доверившись мне, ее шаги стали чуть увереннее.
Часы сливались в однообразную, мучительную муку. Солнце поднялось над горизонтом, превратив пустыню в раскаленную сковороду. Слепящий свет бил в глаза, песок ослепительно сверкал. Я натянул капюшон Мидзуки пониже, спасая ее и без того невидящие глаза от ожога.
Мы молчали. Не потому, что нам нечего было сказать, а потому, что любые слова были бы кощунством здесь, на этой грани бытия. Только песок под ногами. Только ветер. Только ее прерывистое дыхание и мои собственные, ставшие громкими в тишине, вдохи и выдохи.
Иногда она издавала звуки. Короткие, обрывочные. «Х-хол…» когда порыв ветра пробивался сквозь одежду. «Т-тяж…» когда нога утопала в особенно глубокой дюне. Это были не слова, а сгустки ощущений, вырывавшиеся наружу помимо ее воли. И я научился их понимать. Я отвечал не словами, а действиями: прижимал ее крепче, если ей было страшно, останавливался, если она выбивалась из сил.
К полудню я сам едва волочил ноги. Магия Осколка горела в груди тупой, раскаленной болью, требуя подпитки, которую я не мог ей дать. Мы нашли скудную тень под нависшей скалой, больше похожей на кривой зуб великана. Я усадил Мидзуки, дал ей сделать глоток теплой, противной воды. Она пила жадно, с жалобным всхлипом, а потом ее пальцы снова нашли мою руку и сжали ее, будто боясь, что я испарюсь в мареве жары.
Я смотрел на линию горизонта, плавающую в мареве. До города еще день. Может, больше. И каждый шаг по этому аду был испытанием на прочность не только для ног, но и для чего-то гораздо более важного внутри нас.
Дорога не была просто расстоянием. Она была состоянием. Безжалостным молотом, который ковал нас заново, сплавляя два отдельных страдания в одно общее, в немую, отчаянную солидарность тех, кому некуда больше идти, кроме как вперед, навстречу неизвестности, держась за единственную теплую руку в ледяном мире.
Я вздохнул, поднялся на ноги и потянул ее за собой. –Пошли, – снова сказал я, и в этот раз в моем голосе была не только усталость, но и упрямая, остервенелая решимость.
Солнце уже клонилось к закату, окрашивая пески в кроваво-багряные тона, когда на горизонте показались первые признаки жизни. Не город, нет. Скорее, грязное пятно на лице пустыни – деревушка, состоящая из двух десятков кривых, глинобитных домиков с закопченными крышами из ржавого железа. Воздух над ней дрожал от жары и тяжелого, сладковато-гнилостного запаха перебродивших фруктов, дешевого самогона и чего-то еще, звериного.
– Видишь? – хрипло прошептал я, сам не зная, зачем спрашиваю. – Кажется, это оно. Пристанище Стайлингов.
Мидзуки, идущая рядом, лишь сильнее вцепилась в мою руку. Ее «взгляд» был устремлен куда-то внутрь себя, но все ее тело напряглось, уловив новые, враждебные вибрации. Ее звездные змеи беспокойно зашевелились под плащом.
Деревня оказалась еще хуже вблизи. Грязь под ногами была липкой и цветной – следы вылитых отходов какого-то производства. Из открытых дверей доносились хриплый смех, лязг металла и приглушенные ругательства на ломаном наречии, лишь отдаленно напоминавшем язык.
Стайлинги – низкорослая, жилистая раса с кожей цвета засохшей глины и слишком длинными, цепкими пальцами. Они копошились повсюду: чинили убогую технику, разделывали тушу какого-то ящера, тупо сидели у входа, попивая из грязных кружек что-то мутное. Их глаза, маленькие и желтые, как у рептилий, с любопытством и алчностью провожали нас.
Мы шли по «главной улице» – широкой колее между лачугами. Шепоток бежал впереди нас.
– Человек… Глянь-ка… Интересненько… –Бледная какая.
Я старался не смотреть по сторонам, ведя Мидзуки прямо, пытаясь найти хоть какое-то подобие постоялого двора или лавки.
– Эй, красавчик! – раздался скрипучий голос справа. Из тени навеса вышел крупный Стайлинг, его рога, похожие на бараньи, были украшены намотанной проволокой. Он преградил нам путь, ухмыляясь во весь рот, полный кривых желтых зубов. – Далеко ли путь держишь с такой… хрупкой ношей?
– Ищем ночлег, – буркнул я, пытаясь обойти его.
– Ночлег? – он фыркнул, и от него пахнуло перегаром и потом. – У нас тут не гостиница, чужеземец. Все места заняты. Но для такой диковинки… – его желтый глаз скользнул по Мидзуки, задержавшись на очертаниях рогов под капюшоном, – может, и найдется уголок. За соответствующую плату, конечно.
Мидзуки прижалась ко мне, издав тихий, испуганный звук. Ее пальцы сжали мою руку до боли.
– Мы заплатим, – сквозь зубы сказал я. – Еду, воду. И нас оставят в покое.
– О, конечно, конечно! – он развел руками, делая вид, что обиделся. – Мы цивилизованные, мы не дикари. Просто… – он наклонился ко мне, и его шепот стал маслянисто-угрожающим, – такие вещицы на показ не выставляют. Магнит для неприятностей. У меня тут ребята спокойные, а глаз-то много. Лучше ко мне. У меня сарайчик есть. И тихо.
Инстинкты кричали об опасности. Все в нем было фальшивым. Но я смертельно устал. Мидзуки была на грани. Мы нуждались в крыше над головой.
– Ведите, – кивнул я, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.
Он, довольно ухмыляясь, повел нас вглубь деревни, в тупичок, заваленный хламом. Его «сарайчик» оказался душной, пропахшей плесенью и мочой конурой.
– Устройтесь, – бросил он, запирая засов снаружи. – Я сейчас,за провизией.
Как только его шаги затихли, я обернулся к Мидзуки. Она дрожала вся, как в лихорадке.
– Все хорошо, – бормотал я, сам не веря своим словам, и сунул ей в руки флягу. – Пей. Я сейчас вернусь, узнаю, где тут можно купить еду.
Я вышел, прикрыв за собой дверь. Мне нужно было осмотреться, найти кого-то менее подозрительного. Я прошел буквально пару десятков метров, торгуясь со старухой-стайлингой за какие-то жесткие лепешки и вяленое мясо. Это заняло не больше пяти минут.
Когда я вернулся, дверь в сарай была распахнута настежь.
Лепешки выпали у меня из рук. Холодная пустота разлилась по жилам, сменив усталость.
– Мидзуки? – крикнул я, врываясь внутрь.
Пусто. Лишь на полу валялась ее бархатная повязка для глаз, затоптанная в грязь.
Безумие накатило волной. Я выскочил обратно, озираясь. Никого. Тупик был пуст. Но на липкой земле у гадкого сарая были свежие следы. Несколько пар. Мелкие, цепкие – стайлинги. И след волочения… или быстрой переноски тяжелого груза.
Они даже не пытались скрыть направление. Следы вели к краю деревни, к полуразрушенному сараю, из-за которого доносился приглушенные крики.
Я не бежал. Я шел. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым, ровным стуком.
Из ангара доносились голоса,и приглушенные звуки пленной Мидзуки.
– …живая будет дороже. Смотри, не помри. –Да ладно, крепкая девчонка. Отошлем хозяину – он разберется. –Рога… диковина редкостная. Обуза, конечно, но спрос будет…
Я подошел к щели в ржавой стене и заглянул внутрь.
Они были там. Трое. Двое возились с убогой повозкой закидывая в нее мешки. А третий, тот самый, что привел нас, стоял над Мидзуки. Она лежала на боку, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту. Она не боролась. Она замерла, вся сжавшись в комок, слепые глаза широко открыты, полные немого, абсолютного ужаса. Ее плащ был сорван, и рога на ее лбу ярко выделялись в полумраке.
Они еще ничего не успели сделать. Но они уже все для себя решили. Уже связали. Уже бросили в грязь, как вещь. Уже обсуждали ее цену.
Я отшатнулся от стены. Дышать стало нечем. Глаза застилала красная пелена. В ушах звенела тишина, и в этой тишине голос Второго прозвучал тихо и отчетливо, без насмешки, с холодной, безраздельной ясностью:
«Ну что, Когарэ? Будешь с ними договариваться? Или, может, заплатишь выкуп?»
Я медленно провел рукой по лицу. Пальцы дрожали,не от страха. От предвкушения.
«Они еще ничего не сделали», – слабо попытался возразить я сам себе.
«Они уже ВСЕ сделали, – отрезал Второй. – Они посмели к ней прикоснуться. Они посмели подумать, что она – их собственность. Они уже мертвы. Просто еще не знают об этом».
Он был прав. Внутри меня что-то щелкнуло. Последние остатки сомнений, страха, человечности – испарились. Осталась только тихая, леденящая душу решимость.
Я вошел в сарай.
Тихо. Без звука. Дверь скрипнула лишь слегка.
Тот, что стоял над Мидзуки, обернулся первым. Его желтые глаза расширились от удивления, потом в них мелькнула насмешка.
– О! Вернулся! Решил присоединиться к…
Он не договорил. Моя рука уже была у него на горле. Не сжимая. Просто лежала. Я смотрел ему в глаза, и я видел, как насмешка в них тает, сменяясь недоумением, а потом диким, животным страхом. Он пытался что-то сказать, выкрикнуть предупреждение, но не мог издать ни звука. Морозный узор пополз от моих пальцев по его шее, покрывая кожу инеем, сковывая голосовые связки.
Двое у вездехода наконец заметили меня. Они замерли на мгновение, ошеломленные. Потом с дикими, хрипыми криками бросились ко мне, выхватывая зазубренные железные вещи.
Я не стал их ждать. Я сжал пальцы. Хруст ломающейся шеи под моей рукой прозвучал как сухой щелчок. Я отпустил первого, и его тело безжизненно рухнуло на пол.
Первый из нападающих занес над головой железный лом. Я не стал уворачиваться. Левой рукой я поймал его запястье на лету. Кость хрустнула, как сухая ветка. Его крик боли оборвался, когда моя правая рука, прошла сквозь его грудную клетку, не оставляя даже крови – лишь обугленные, замороженные края раны. Он рухнул, и на его лице застыла гримаса абсолютного непонимания.
Последний замер, увидев это. Его монтировка со звоном упала на бетон. Он попятился, засовывая руки за пояс, бормоча что-то несвязное, молящее.
– Н-не надо… Мы все уладим… Деньги… всё что угодно…
Я медленно пошел на него. Он отступал, споткнулся о ящик с инструментами и упал на спину.
– Нет! Пожалуйста! – он зажмурился, закрывая лицо руками.
Я остановился над ним. Безразлично. Хладнокровно. Я поднял руку, указательный палец был направлен на его лоб.
– Ты уже мертв, – произнес я тихо, и мой голос прозвучал чужим, многоголосым эхом, наполняя ангар. – Просто прими это.
Тончайшая, почти невидимая игла льда и энергии вырвалась из моего пальца и пронзила его череп насквозь. Его тело дернулось один раз и замерло.
Тишина. Тяжелое, ровное дыхание. Мое. Я стоял, оглядывая результаты своей работы. Три трупа. Ангар пах теперь не только машинным маслом, но и горелой плотью и холодом.
Я подошел к Мидзуки. Она лежала неподвижно, не дыша, казалось. Я опустился перед ней на колени, мои руки, всего минуту назад бывшие орудием убийства, теперь дрожали. Я осторожно вынул кляп из ее рта, развязал веревки. Она не реагировала. Ее кожа была ледяной.
– Мидзуки… – прошептал я. – Все кончено. Я здесь.
Она не ответила. Ее слепые глаза были широко открыты и смотрели в никуда. Она была здесь, но ее не было. Она ушла так далеко внутрь себя, что, казалось, уже не вернется.
Я взял ее на руки – легкую, как пушинку, и бесконечно тяжелую. Она не сопротивлялась, не цеплялась за меня. Она просто была. Безжизненная кукла.
Я вышел из ангара в багровый свет заката. В деревне царила мертвая тишина. Все, кто видел мой уход и мое возвращение, попрятались по норам. Они все поняли. Они чувствовали запах смерти, исходящий от меня.
Я не смотрел по сторонам. Я просто шел, неся свою ношу, унося ее прочь от этого места. Но куда? Теперь не было даже этой жалкой деревни. Теперь была только пустыня, ночь и тихий, всепоглощающий ужас в глазах девушки, которую я не смог защитить вовремя.
И тихая, холодная ярость во мне, которая требовала продолжения.Они посмели тронуть ее. И за это заплатят все, кто был к этому причастен. Все.
Пустыня осталась позади, сменившись суровыми, каменистыми предгорьями. Воздух стал чище, холоднее, и в нем уже витала не пыль, а слабый, едва уловимый запах озона и статики. Мы шли молча, и только мое дыхание да тихие, прерывичные всхлипывания Мидзуки нарушали тишину.
Она почти не отпускала мою руку. Ее пальцы, холодные и цепкие, то сжимали мою ладонь до боли, когда ее охватывала волна страха, то слабели, бессильно лежа в моей руке, когда она уставала. Иногда она тянулась ко мне второй рукой, слепо ощупывая мой плащ, рукав, плечо, будто убеждаясь, что я все еще здесь, все еще реальный. Я не отстранялся. Ее прикосновения, ее немой язык были единственной нитью, связывающей ее с этим миром.
И вот мы увидели его.
Аэрис. Город-Академия.
Он парил в небе, отбрасывая на землю огромную, плывущую тень. Не один, а множество островков из бледного, песчаного камня, соединенных ажурными мостами и мощными потоками заклинательной энергии, которые переливались всеми цветами радуги. К главному, самому большому острову вела исполинская лестница, высеченная прямо в скале, теряющаяся в облаках. Подниматься пешком… на это ушли бы сутки.
Мидзуки замерла, ее лицо, обращенное к небу, выражало немой вопрос. Она чувствовала смену атмосферы, колдовскую мощь, витающую в воздухе.
– Не бойся, – прошептал я, останавливаясь. – Нам не придется идти пешком.
Я почувствовал, как Осколок в груди отзывается на мою волю. На этот раз я просил не холода и разрушения, а чего-то иного. Легкости. Силы, противостоящей гравитации. Я бережно обнял Мидзуки за плечи, прижал к себе.
– Держись крепче.
И шагнул в пустоту.
Не падение, а мощный, уверенный взлет. Ветер зашумел в ушах, срывая капюшон с ее головы, развевая ее серебристые волосы. Она вскрикнула – коротко, беззвучно, и вцепилась в меня с такой силой, что, казалось, сломает ребра. Но потом… ее дыхание выровнялось. Она не видела головокружительной высоты, не видела, как земля уходит далеко-далеко вниз. Она чувствовала только ветер на лице и мою несокрушимую хватку. И постепенно ее хватка ослабла, сменившись доверием. Она даже слегка повернула голову, подставив лицо потоку воздуха.
Аэрис рос перед нами, поражая своим величием. Башни, устремленные в небо, сады, цветущие на отвесных скалах, фигуры существ на мостах и платформах. Город знаний и силы. Наша последняя надежда.
Мы приземлились на главной посадочной платформе у массивных, украшенных рунами ворот. Два стража в синих с золотом мантиях скрестили перед нами алебарды. Их лица были невозмутимы и подозрительны.
– Остановитесь. Проход воспрещен для незваных гостей, – произнес один, его голос был глухим под закрытым шлемом.
– Мне нужна аудиенция, – сказал я, все еще держа ослабевшую Мидзуки. – У нее… ей нужна помощь. Целитель.
– У Архимагов нет времени на каждого странника с пустыни, – холодно парировал страж. – Назовите свое имя и цель визита.
Я сжал зубы. Ярость, всегда дремавшая на дне, зашевелилась. Но сейчас она была не к месту.
– Когарэ. И это все, что я скажу пока не увижу кого-то выше вас по рангу.
Стражи переглянулись. Второй, помоложе, с менее суровым взглядом, качнул головой.
– Эйрон, может, стоит позвать кого-то? Посмотри на них. Девушка… она не в себе.
Первый, Эйрон, колебался, но затем кивнул.
– Подождите здесь. Не предпринимайте ничего. – И он скрылся за воротами.
Ожидание затягивалось. Мидзуки начала дрожать, ее силы были на исходе. Я посмотрел на нее, потом на каменные плиты под ногами. Нет. Так не пойдет.
Я поднял руку. Не было вспышки света, не было ледяного ветра. Просто влага из воздуха сконденсировалась, замерзла и сформировалась в два прозрачных, идеально гладких кресла со спинками. Они не таяли, излучая легкую прохладу.
– Садись, – мягко сказал я, усаживая Мидзуки на одно из них.
Она коснулась ледяной поверхности пальцами, вздрогнула от неожиданности, но затем медленно опустилась. И случилось нечто. Напряжение стало покидать ее плечи. Она откинулась на спинку, ее дыхание стало глубже и ровнее. Холод, исходящий от стула, казалось, успокаивал ее боль, ее внутренний огонь. Ее рука потянулась и нашла мою.
Она просто держала ее, и в этом прикосновении была целая вселенная – благодарность, доверие, тихая надежда.
В этот момент ворота распахнулись. Из них вышел не Эйрон, а другой мужчина. Высокий, худощавый, в строгой черной робе преподавателя. Его волосы были угольно-черными и слегка растрепаны, а глаза… глаза были странного, пронзительного цвета – ледяного сияния, как у полярной звезды. Он выглядел раздраженным.
– Кто тут нарушает мой покой и отвлекает от… исследований? – его голос был низким, с бархатистыми, опасными нотками. Его взгляд скользнул по мне, по Мидзуки, по ледяным креслам, и в его глазах мелькнуло что-то – не удивление, а скорее профессиональный интерес. – Объяснитесь. Быстро.
– Ей нужен целитель, – сказал я, не отпуская руку Мидзуки. – А мне… мне нужен союзник.
– Союзник? – он язвительно усмехнулся. – Для чего? Покорения мира? У меня и своих дел хватает.
Я посмотрел ему прямо в глаза. И позволил голосу Второго зазвучать чуть громче, вложив в свои слова всю тяжесть прожитых катастроф.
– Для войны. С богами.
Маг замер. Его насмешливость испарилась. Он пристально, почти до боли, вглядывался в меня.
– Безумие, – прошептал он. Но не как констатацию факта, а как сомнение.
– Они уже идут, – продолжал я говоря слова второго. – Их шестеро. Но за ними стоит нечто большее. Творец. Наблюдатель. И он не на нашей стороне. Ты изучаешь магию. Ты ищешь знания. Но все твои книги – прах перед их силой. Я могу показать тебе… иное. Не из книг.
Я отпустил руку Мидзуки и щелкнул пальцами. Рядом с магом из частиц пыли и энергии мгновенно сформировалось еще одно кресло. Но не ледяное. Деревянное, темное, старое, с причудливой резьбой, точь-в-точь как то, что стояло в его личной библиотеке, в башне, куда не ступала нога постороннего.
Маг отшатнулся, его глаза расширились от шока. Он медленно, почти механически, провел рукой по резной спинке. Он чувствовал каждую черточку, каждый знакомый сучок.
– Это… невозможно. Ты не мог…
– Я видел, как горит твоя башня, – голос Второго звучал уже без прикрас, уставше и горько. – Видел, как разрывают на куски твоих же учеников. Не хочешь ли ты увидеть это сам? Или попытаться это изменить?
Маг смотрел на меня с новым выражением – смесью ужаса, жадного любопытства и щемящей надежды. Он подозревал не путешествие во времени, но дар провидца, невероятную силу, способную заглядывать в саму суть вещей.
– Безумец, – снова сказал он, но на этот раз это прозвучало почти как комплимент. Он тяжело вздохнул и откинул со лба непослушную прядь черных волос. – Ладно. Войдите. И расскажите все. С самого начала.
Он назвал свое имя – Ардин. И повел нас внутрь, в прохладные, устланные коврами коридоры Академии. Он вел нас быстро, отдавая короткие приказы встречным студентам расходиться. Он отвел нас в небольшой, но уютный зал для гостей с высокими окнами, выходящими на парящие острова.
– Ждите здесь, – сказал он. – Мне нужно… привести себя в порядок после вашего внезапного визита. И закончить кое-какие дела.
По его лицу, по раздраженному взгляду, я понял, что отвлекли его не от скучных лекций. От чего-то более личного, темного и, вероятно, связанного с теми самыми «исследованиями», о которых упомянул Ардин. От секретов, которые он предпочитал хранить за закрытыми дверями, возможно, в компании существ, которым не место в светлых залах Академии.
Он вышел, оставив нас одних в тишине гостевого зала. Мидзуки сидела на диване, ее пальцы снова нашли мою руку. Она была все так же тиха и молчалива, но в ее позе было меньше страха. Больше усталости. И тень того доверия, которое мы с таким трудом начали восстанавливать.
Первая цель была достигнута. Мы внутри. Но настоящая битва – за доверие мага, за будущее – была еще впереди.