Глава 21
Сознание вернулось ко мне не резко, а медленно, как поднимающийся прилив. Сначала я почувствовал мягкость под собой. Не холод камней и не влажную землю. Постельное белье. Потом до меня донесся звук. Не грохот битвы, а... тихий, мерный шум прибоя.
Я открыл глаза. Низкий деревянный потолок, пропускающий солнечные лучи сквозь щели. Воздух был теплым, соленым и свежим. Я лежал на узкой кровати в маленькой, почти пустой комнате. Рядом никого не было.
Где я? — первая мысль была туманной. Корабль? Но знакомого покачивания не было. Пол под ногами был неподвижным.
Я попытался сесть. Голова закружилась, в висках зазвенело. Я опустил взгляд на свое тело, закутанное в чистые, простые бинты.
И тогда память ударила меня, как молоток по наковальне.
Моя рука...
Я медленно, с ужасом, повернул голову налево. Там, где должна была быть рука, была лишь пустота. Бинты аккуратно обматывали культю, доходившую почти до плеча. Она не болела. Совсем. Будто ее и не было. Сожжена. Стерта в ничто моим же безумием.
Слезы навернулись на глаза сами собой, горячие и горькие. Я их даже не смахнул. А нога? С почти истерической надеждой я рванул одеяло. Правая нога была на месте. Целая. Не было даже шрама от того ужасного удара. Она была идеально исцелена.
Я сполз с кровати, пытаясь встать. Мир повалился на бок. Я грохнулся на колени, звон в голове усилился. Я оперся единственной рукой о прохладный пол, судорожно дыша. Сколько я был без сознания? Дни? Недели?
Мидзуки! Где она? Она жива? Мысль пронзила меня, как ток. Я вскочил, на этот раз удержав равновесие, и, пошатываясь, бросился к двери. Я выбил ее плечом, не пытаясь найти ручку.
Я оказался на узкой улочке. Крошечное поселение. Аккуратные домики из светлого дерева и камня, цветы в горшках, тишина, нарушаемая лишь криками чаек и шумом моря. Но не того порта... а чего-то другого.
Что? Где всё? Где руины? Где Инквизиция?
Я побежал, не зная куда. Мои босые ноги шлепали по теплой земле. Я добежал до края поселения... и обомлел.
Земля подо мной обрывалась. А внизу, далеко-далеко, под слоями белых облаков, простирался бескрайний океан. Я стоял не на земле. Я был на парящем в небе острове. Нет, на целом архипелаге летающих островов, соединенных мостами из лиан и высеченных в скалах ступеней.
Они выжили. Они добрались сюда.
Облегчение сменилось новой, удушающей волной отчаяния. А если они всё умерли? Если тот удар... тот последний удар... я убил всех? Я облажался. Я уничтожил порт, я выпустил на волю монстра, которого не мог контролировать. Я видел, насколько силен тот мужчина... Каин. Я ему даже урон не смог нанести. Он выжил. Он наверняка выжил. А они...
Мысль была невыносимой. Я прошел к самому краю обрыва и посмотрел вниз, на бескрайнюю синеву. Теперь у меня не было смысла жить. Ни руки. Ни семьи. Только вина.
Я уже наклонился вперед, чувствуя, как ветер начинает забирать мое тело, обещая забвение. Скорее всего, я разобьюсь о скалы внизу. Или утону. Или меня съедят местные чудища. Неважно. Лишь бы закончилась эта боль.
— Ты что, убиться захотел?
Голос прозвучал у меня за спиной. Резкий, насмешливый. Мой собственный голос, но искаженный злобой и высокомерием.
Я замер, не оборачиваясь. —Что тебе нужно... Ты умер. Рассеялся. Тебя больше нет. —С чего ты взял? — голос приблизился. — Может, я и не Второй? Может, я Третий? Ахахах! —Если ты не Второй, то это значит, что ты всего лишь галлюцинация... иллюзия... —А может, я и не иллюзия?
Я медленно, с трудом повернулся. На краю обрыва, поправляя манжету несуществующего плаща, стоял он. Второй. Его лицо было моим лицом, но искаженным жестокой усмешкой.
Я зажмурился. Нет. Его нет. Это боль. Это усталость. Я открыл глаза.И сердце мое остановилось.
Передо мной стоял уже не Второй. Стоял Каин. Его черный плащ развевался на ветру, глаза-пустыни с холодным любопытством смотрели на меня. Непобежденный. Непоколебимый.
— Нет... нет нет нет нет... — я забормотал, отползая от края. — Отвали... отвали!
Я заорал, дико, безумно, не в силах вынести его вида. Он убил мою семью! Он отнял у меня всё! Или я сам всё отнял? Путаница в голове была мучительной.
Я вздернул свою единственную руку вверх, собирая остатки силы. Я не думал ни о чем, кроме мести. Я представил под ним разверзающуюся бездну, черную дыру, которая поглотит его, даже если это всего лишь видение. Я готов был умереть сам, лишь бы стереть этот образ из своего сознания.
Пространство задрожало. Но в следующий миг образ Каина расплылся, и на его месте возникла она.
Мидзуки. Она стояла, бледная, испуганная, ее глаза были полны слез и ужаса. Она смотрела на мою поднятую для удара руку. Смотрела на меня, как на безумца.
Я чуть не убил ее. Своим безумием. Своим страхом.
Сила покинула меня мгновенно. Рука беспомощно опустилась. —Ты тупой... ахахах... — снова пронеслось в ушах, но теперь это был только шепот в моей голове.
Ноги подкосились. Я почувствовал, как падаю назад, за край обрыва. Я чувствовал, как ветер свистит в ушах, забирается под одежду, треплет волосы. Я видел удаляющееся небо.
Так и закончилась моя история... да? Я сожалею... что не защитил ее... Черт... Я же не умру... я встану как труп... как мне убедить смерть забрать меня? Это больно... я не хочу...
Сознание меркло. И на грани полного отключения мне почудилось, что чья-то сильная рука вцепилась мне в запястье единственной руки, резко остановив падение. Но я уже не мог понять, реальность это или очередной трюк моего разума.
И тогда наступил конец. Не смерти. А боли. Я провалился в бездну внутри себя.
Я дернулся и открыл глаза.
Мягкость под собой. Низкий деревянный потолок. Тишина, нарушаемая лишь... мертвой тишиной.
Я лежал на кровати в маленькой, почти пустой комнате. Рядом никого не было.
Сердце бешено колотилось, одежда была мокрой от холодного пота. Я медленно, с ужасом, повернул голову налево.
Там, где должна была быть рука, была лишь пустота. Бинты на культе были чистыми, сухими. Никакой черной смолы.
Я судорожно рванул одеяло. Правая нога была на месте. Целая.
Я лежал, не двигаясь, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Это был сон?
Я медленно поднялся. Голова кружилась, но уже не так сильно. Я посмотрел на дверь. Она была целой. Обычной.
Сделав глубокий вдох, я подошел и толкнул ее.
На улице было тихо. Слишком тихо. Поселение было пустым. Ни души. Ни звука. Даже чайки молчали. Солнце светило ярко, но отбрасывало слишком длинные, резкие тени. Домики стояли на своих местах, но их окна были темными и пустыми.
Я стоял на пороге, боясь сделать шаг. Боясь, что от моего шага все снова начнет рассыпаться. Боясь, что это не сон. Боясь, что это и есть реальность, и я остался здесь совсем один, навеки запертый в этом безмолвном, идеальном, ненастоящем раю.
Я обхватил себя единственной рукой, пытаясь сдержать дрожь. Галлюцинация отступила. Но она оставила после себя не облегчение, а гнетущий, леденящий душу ужас. Грань между реальностью и безумием была стерта. И я больше не знал, на какой стороне нахожусь.
Я просто стоял и смотрел в пустую, беззвучную улицу, ожидая, когда тени снова сдвинутся с места.
Я стоял на краю. Безмолвие давило на уши, ставшее оглушительным. Пустота деревни была страшнее любого крика. Шаг. Всего один шаг. Может, там, внизу, я найду не кости и металл, а небытие. Найду конец этой пытки.
Я шагнул в пустоту.
Падение было долгим. Ветер свистел в ушах, вырывая из груди последние остатки воздуха. Я ждал удара о камни.
Но его не было.
Я с оглушительным всплеском рухнул во что-то густое, теплое и невероятно вязкое. Ослепляющая алая муть сомкнулась над моей головой. Я инстинктивно вдохнул, чтобы крикнуть, и мои легкие заполнила жидкость. Она была густой, как сироп, и имела вкус. Медный, соленый, отвратительно знакомый вкус крови. Смешанный с гнилостной сладостью морской воды.
Я был в море из крови.
Я забился в панике, пытаясь выплыть. Но тягучая жидкость не давала всплыть, цепляясь за меня словно тысячи липких пальцев. Я молотил единственной рукой, но это лишь затягивало меня глубже.
И тогда я увидел их. Тени в багровой мгле. Они не были просто тенями.
Мимо моего лица проплыла отрубленная человеческая рука, бледная и раздувшаяся, с изодранными в клочья ногтями — кто-то отчаянно цеплялся за жизнь. За ней проплыла пара ног, все еще обутых в знакомые сапоги Лиры. Из темноты выплыло что-то большое, живое. Не рыба. Нечто бесформенное, студенистое, с десятком щупалец, усеянных не присосками, а человеческими глазами, которые с тупым любопытством смотрели на меня. Оно медленно приблизилось, и одно из щупалец, облепленное глазными яблоками, лениво потянулось ко мне.
Я отшатнулся в ужасе, и мое движение подняло со дна облако взвеси. Не ила. Это были клочья плоти, обрывки кожи, клубки волос.
Я плыл, вернее, тонул в этом аду, и мой взгляд упал на что-то, проплывающее прямо передо мной.
Это было лицо. Синие, как будто при жизни, волосы разметались вокруг, как водоросли. Кожа была мертвенно-бледной, но черты лица были абсолютно узнаваемы. Голова Мидзуки. Ее глаза были закрыты, а на шее, там, где должен был быть разрез, болтались клочья плоти и обрывки позвоночника.
Из ее приоткрытых губ выплыл пузырь воздуха и лопнул у меня перед лицом.
Во мне что-то оборвалось. Я перестал бороться. Я просто повис в этой кровавой жиже, парализованный ужасом.
И тогда течение медленно понесло меня дальше. Оно вынесло меня на "берег" этого моря — на груду трупов, которые образовали ужасную отмель.
Я увидел Ардина. Его тело было разорвано пополам, но он все еще был жив, его губы беззвучно шептали заклинание, из которого вырывались лишь пузыри крови. Громар был облеплен теми самыми глазными тварями, которые медленно выедали ему глаза. Лира была пригвождена своей же алебардой к грудной клетке Ейлы, их тела срослись в один ужасный симбиоз страдания.
Они все смотрели на меня. Их взгляды были полны немого укора. Ты привел нас сюда. Ты не спас.
Я не мог больше этого выносить. Я открыл рот, чтобы закричать, и мои легкие, мой желудок, все мое существо наполнилось густой, теплой кровью. Я захлебнулся. Мир потемнел, но на этот раз — с чувством бесконечного облегчения.
---
Резкий, леденящий холод обжег щеку.
Я дернулся, судорожно выплевывая несуществующую кровь. Я лежал ничком. Подо мной был не камень, не дерево, а... снег?
Я поднял голову. Кругом простиралась бескрайняя, абсолютно белая тундра. Снег падал густыми хлопьями. Не было ни деревьев, ни холмов. Только белизна до самого горизонта.
Ни крови. Ни трупов. Ни моря.
Только я. И бескрайнее, всепоглощающее, чистое Ничто.
Я остался совершенно один в ледяной пустоте, и тишина здесь была громче любого крика.
Время потеряло смысл. Холод проникал сквозь тонкую ткань одежды, но не мог сравниться с холодом внутри. Я был пуст. Выпотрошенный до самого дна. Все кошмары, все ужасы, которые мой разум мог изрыгнуть, уже случились. Осталось только это — белое, чистое, абсолютное ничто.
Я не знал, сколько просидел так, внемля тишине. Но постепенно я начал слышать. Не звуки, а их отсутствие.
Это не реальность, — подумалось мне с странным, запоздалым спокойствием. Это тоже сон.
И если это сон... значит, я все еще где-то там.
Мысль была слабой, как первый солнечный луч после полярной ночи. Но она была.
Я поднял свою единственную руку перед лицом. Снежинки падали на кожу и не таяли.
— Довольно, — прошептал я. Мой голос был хриплым, чужим, но он разорвал мертвую тишину. — Мне надоело. Я выбираюсь.
Я сказал это не миру вокруг. Я сказал это самому себе. Той части, что цеплялась за безумие как за защиту.
И мир дрогнул.
Белая пелена перед глазами затрепетала, как плохо натянутый холст. На миг мне показалось, что я чувствую жесткие доски под коленями, а в ноздри ударил знакомый запах дегтя и старого дерева.
Я зажмурился, вцепившись в реальность, в эту крошечную зацепку. —Вернись, — скомандовал я сам себе, уже громче. — Верни меня к ним.
Раздался оглушительный треск, будто ломается лед на целом озере. Белая пустота разлетелась на осколки, осыпаясь миллиардами сверкающих кристаллов.
Я падал.
И ударился спиной о что-то твердое и шершавое. Я лежал, судорожно хватая ртом воздух. Над ним был низкий деревянный потолок.
Я был весь в холодному поту, простыня промокла насквозь. Сердце колотилось, выбивая неровный, сумасшедший ритм.
Я медленно, боясь что это снова кошмар, повернул голову.
В узком луче света от иллюминатора, свернувшись калачиком на полу у моей койки, спала Мидзуки. Ее щека была прижата к грубому полу, а в пальцах она сжимала угол одеяла, что укрывало меня. Как будто боялась, что я уйду, даже во сне.
Она была здесь. Реальная. Живая. Не рассыпающаяся в пыль, не с оторванной головой.
Слезы хлынули из моих глаз сами собой, тихие и очищающие. Я не сдерживал их. Я смотрел на нее и плакал от того, что кошмар отпускает. От того, что я вернулся. Не до конца, не целиком — культя на плече по-прежнему ныла тупой болью, напоминая о цене — но я был здесь.
Я не решался пошевелиться, боясь разбудить ее. Боясь, что ее взгляд снова станет пустым или полным ужаса. Я просто лежал и смотрел, как ее грудь мерно поднимается и опускается в ритме дыхания.
За дверью послышались сдержанные шаги, приглушенный голос Громара, отвечавший кому-то. Жизнь на корабле шла своим чередом.
Я сделал глубокий, все еще дрожащий вдох. Воздух пах морем, деревом и... надеждой. Слабенькой, хрупкой, как первый ледок. Но настоящей.
Кошмар отступил. На этот раз — по-настоящему. Я закрыл глаза, уже не боясь темноты за веками, и впервые за долгое время сон, который пришел ко мне, был без сновидений.
Сон без сновидений был милостью. Когда я открыл глаза, луч солнца уже вовсю играл в иллюминаторе. Мидзуки на полу уже не было, но на месте, где она лежала, осталась лежать сложенная в аккуратный квадрат ткань — возможно, ее платок. Знак того, что это не было сном.
Я поднялся, чувствуя себя... не целым, но собранным. Хрупким, как старинное стекло, но уже не рассыпающимся на части. Я вышел из каюты, движимый потребностью увидеть небо. Настоящее небо, а не белый кошмарный лес.
Я вышел на палубу. Утренний ветер трепал волосы, солнце слепило глаза. Я сделал глубокий вдох, вбирая в себя чистый, соленый воздух. И тогда я увидел его.
У самого борта, спиной ко мне, стоял Каин. Все в том же черном плаще, неподвижный, как часть корабельной конструкции.
Ледяная дрожь пробежала по моей спине. Сердце пропустило удар, а затем принялось молотить с бешеной скоростью, громко стуча в ушах. Дыхание перехватило. Не он. Снова галлюцинация. Нет, нет, нет... Я инстинктивно отшатнулся, прислонившись к мачте, готовый к тому, что мир снова поплывет, превратится в кровавое месиво или белую пустоту.
Но ничего не происходило. Только паника, дикая и всепоглощающая, сжимала горло.
Каин, должно быть, услышал мое прерывистое дыхание. Он медленно, неспешно обернулся. Его взгляд был все таким же острым, аналитическим, но в нем не было враждебности. Была лишь усталая ясность.
— Успокойся, — произнес он, и его голос был на удивление ровным, без угрозы. — Дыхание. Глубоко вдохни и выдохни. Сосредоточься на точке. На солнце на воде. На этом штрихе на мачте.
Я не понимал, почему слушаюсь его, но сделал глубокий, сдавленный вдох. Потом выдох. Еще один.
— Я... я не могу... — прохрипел я, чувствуя, как подкашиваются ноги.
— Можешь, — его тон был бесстрастным, как у хирурга, констатирующего факт. — Это просто реакция тела. Она пройдет. Я не трону тебя. Если бы хотел, ты и твои друзья уже давно были бы мертвы. Я мог убить тебя, пока ты бредил. Или их, пока они стояли на вахте. Но я этого не сделал.
Его слова, такие жестокие и такие логичные, странным образом подействовали. Паника начала отступать, уступая место изнуряющей слабости и жгучему любопытству.
— Зачем? — выдавил я. — Почему ты здесь?
Каин отвернулся, снова глядя на воду. —Я уже говорил. Я сомневаюсь. Я видел, как ты защищал своих. Видел, что готов был умереть за них. Это не укладывается в образ
безумного еретика, несущего только хаос. Инквизиция... стала другой. Она посылает нас убивать таких, как ты, в то время как на северных границах целые деревни стираются с лица карты силами, против которых мы должны были быть щитом. Меня интересует... почему. Почему именно вы стали мишенью?
В его голосе звучала не ложь, а потребность понять. Это было невероятно.
Я обхватил себя одной рукой, все еще дрожа, но уже способный говорить связно. —Потому что мы... неудобны. Потому что у нас есть то, что хотят они. —Они? —Боги, — я выдохнул это слово, и оно прозвучало как приговор. — Инквизиция — всего лишь кукла в их руках. Исполнитель. Их настоящая цель — не защита мира. А сбор Осколков.
Я рассказал ему. Все, что знал. Об Осколках бога, что дают невероятную силу. О том, что мы, их носители, — угроза планам богов, какими бы они ни были. О том, что нас хотят уничтожить или использовать, как батарейки, выкачав силу до конца.
Каин слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел на горизонт. —Осколки богов... — он произнес это так, будто проверял вкус слов. — Это... многое объясняет. Твою силу. Твое возвращение. Их интерес. И их страх.
Он повернулся ко мне, и в его глазах горел новый огонь — не жажда охоты, а огонь познания. Огромный пазл в его голове складывался в новую, ужасающую картину.
— Они используют нас, — тихо сказал он. — Используют нашу преданность, наш долг, чтобы вести свои мелкие, божественные игры. Бросают на произвол судьбы тех, кого мы поклялись защищать.
Он замолчал, и в тишине было слышно только плескание волн о борт. —Я хочу присоединиться к вам, — наконец произнес он, и это прозвучало не как просьба, а как решение. — Не из дружбы. Не из жалости. Ради истины. Чтобы понять, кто настоящий враг. И чтобы... — он сделал паузу, — загладить свою вину. Перед тобой. Перед ними.
Я смотрел на него, пытаясь осознать это. Враг. Тот, кто чуть не убил меня, чей образ преследовал меня в кошмарах, теперь стоит передо мной и предлагает союз. Мир перевернулся с ног на голову.
И тогда я вспомнил. Вспомнил то, о чем думал в самые светлые моменты, до всего этого ада. —Есть... одна вещь, — сказал я. — Если ты ищешь способ загладить вину... Я хочу найти одного человека. Ее зовут Сакура. Она беспомощна,попала в этот мир из-за меня.
Имя повисло в воздухе. Каин замер. Его брови чуть приподнялись. —Сакура? Высокая женщина с покрашеными во, как весеннее небо?У нее случаем еще нет огромного рисунка на всю руку?
Теперь замер я. Сердце снова застучало, но на этот раз от надежды. —Ты... ты знаешь ее?
— Весь континент знает ее, — покачал головой Каин. — Лучшая из целителей. Та, что могла исцелять целые конечности и залечивать раны, которые не поддавались никакой магии. Ее прозвали «Рука Жизни».
— Где она?И от куда у нее магия или что это? — в голосе прозвучала мольба, которую я не мог сдержать.
Лицо Каина стало мрачным. —Ее схватили три года назад. Обвинили в ереси — якобы ее дар был не от света, а от темных сил. Ее держат в самой охраняемой тюрьме Инквизиции, в подземельях главной цитадели. Она... она не пленница в обычном смысле. Она рабыня. Ее заставляют исцелять высших чинов и их семьи, выжимая из нее силу до последней капли. О ее существовании знают лишь избранные.А о ее силе и от куда она мало что знаю.
Он посмотрел на мою отсутствующую руку, потом прямо в глаза. —Если ты хочешь ее найти, тебе придется штурмовать самое сердце власти, которая хочет тебя мертвым. Это безумие.
Я выпрямился. Впервые за долгое время во мне что-то уверенно загорелось. Цель. Не абстрактная месть богам, а конкретная, ясная цель. —Тогда это безумие, на которое я готов, — тихо, но четко сказал я.
Каин кивнул, как будто ожидал этого ответа. —Что ж, — произнес он. — Тогда нам есть о чем поговорить с твоими друзьями. И нам нужен новый план.
Каюта капитана, которую Ардин щедро оккупировал под штаб, была тесной. Воздух гудел от невысказанного напряжения. Мы сидели за грубым деревянным столом: я, Ардин, Наставница, Громар, Лира и... Каин. Его присутствие казалось инородным телом, сжимавшим пространство.
Ардин скрестил руки на груди, его взгляд был ледяным. —Допустим, мы поверим в ваше... просветление, — он произнес это слово с ядовитой сладостью. — Но вы не один. Где ваша надзирательница? Ивриель. Пожиратель. Совет Шести не отпускает таких, как вы, без поводка.
Каин, сидевший с бесстрастным видом, встретил его взгляд. —Ивриель следует за мной на расстоянии. Она наблюдает. Она — глаза Совета. Если я не отправлю ей очередной отчет или она заподозрит неладное, она вмешается. Ее сила... иная. Она не воин. Она — смерть,явно сильнее меня. Она может погасить магию в радиусе мили и оставить нас всех беспомощными.
В комнате повисло тяжелое молчание. —Значит, у нас есть время, но не бесконечное, — резюмировал Ардин. — Прекрасно.
— Теперь о другом, — я прервал паузу. — Каин знает, где Сакура.
Все взглялы устремились на него. Я видел, как сжались кулаки у Громара. Он помнил, как часто я вспоминал ее в начале нашего пути. —Ее держат в подземной тюрьме цитадели Инквизиции, — холодно констатировал Каин. — Она — ценный ресурс. Ее сила исцеления не имеет аналогов. Ее используют.
— Мы ее вызволим, — тут же заявил Громар. —Это не набег на деревенский пост, — парировал Каин. — Цитадель — это город в городе. Десять колец защиты, запечатанные порталы, отряды элитной стражи, маги-детекторы. Штурм в лоб — это самоубийство.
— Тогда как? — в голосе Лиры прозвучало нетерпение.
— Через информацию и скрытность, — сказал Каин. — У меня есть доступы, коды, расписания смен. Мы можем пробраться под видом. Но для этого нужна идеальная координация и железная выдержка. Одна ошибка — и мы все окажемся в соседней с ней камере.
— Зачем тебе это? — впервые за вечер пропищал голосок Наставницы. Ее детские глаза испепеляли Каина. — Почему предатель вдруг решил стать благодетелем?
Каин повернулся к ней. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах что-то дрогнуло. —Я не предатель. Я служу той цели, ради которой была создана Инквизиция — защите этого мира. Просто сейчас эта защита требует действий против самой Инквизиции. Мои предки дали клятву охранять мироздание от настоящих угроз, а не служить прихотям тиранов на небесах. Я исполняю их волю.
Он обвел взглядом всех нас, и его маска бесстрастия дала трещину. В его голосе прозвучала усталость, копившаяся веками. —Я давно сомневался. Годами. Видел, как бюрократия и жажда власти разъедают организацию изнутри. Видел, как лучших бойцов посылают на бессмысленные карательные операции, в то время как на границах Империи творятся настоящие чудеса ужаса. Деревни пустеют, люди живут в страхе, а Совет озабочен лишь поиском еретиков. Империя гниет. И то, что я узнал от вас... об Осколках, о богах... это последняя капля. Прошу прощения. Не за свою роль в системе — я делал то, что считал правильным. А за то, что не прозрел раньше.
В его извинении не было подобострастия. Было горькое сожаление воина, осознавшего, что он сражался на неправильной стороне.
— Красивые слова, — ядовито заметил Ардин. — Но слова — дешевы. Как мы можем доверять тебе после всего? —Вы не можете, — честно ответил Каин. — Доверие нужно заслужить. Я предлагаю вам лишь шанс и свой опыт. А вы решаете, стоит ли им воспользоваться.
И тут тихий, но четкий голос прозвучал рядом со мной. —Я верю ему.
Все взгляды устремились на Мидзуки. Она сидела, сгорбившись, но смотрела прямо на Каина. —В его энергии... нет больше лжи. Только решимость и боль. И я... — она перевела взгляд на меня, и ее глаза наполнились странной смесью страха и решимости. — Я завершила превращение. Моя плоть и кровь... настоящие.
И я хочу... я хочу завести детей. Пока не стало слишком поздно.
В комнате повисла ошеломленная тишина. Даже Каин поднял бровь.
— Д-детей? — выдавил из себя Громар. — Сейчас? Ты в своем уме, девушка? У нас инквизиция на хвосте, пол-империи хочет нас мертвыми, мы планируем штурм самой охраняемой тюрьмы, а ты о детях?!
— Именно сейчас! — в голосе Мидзуки впервые зазвучала решимо насолько что я не узнал ее. — Вам не понять! Моя раса... мы не люди. Наш период... он очень мал. Превращение в настоящую плоть не бесконеччно. Следующий шанс может быть через сто лет! А может, и не быть вовсе! Я чувствую, что он... заканчиваеться.
— Сто лет? — переспросила Лира, нахмурившись.
Мидзуки опустила глаза. —Мне... сто пятьдесят лет. Для моего вида это... возраст зрелости. И брачный период.
Каин, до этого хранивший молчание, вдруг заговорил, и в его голосе звучало неподдельное изумление. —Сто пятьдесят... Вас, демонов воды, в учебниках Инквизиции описывают как бездушных стихийных духов, склонных к потопам и наводнениям. Говорили, вы уничтожили не один прибрежный народ.
— А вас, людей-орудий, описывают как бездушных убийц, слепо следующих приказам, — парировала Мидзуки, не поднимая глаз. — Видите, как легко судить по чужим словам?
Каин задумался, и на его обычно непроницаемом лице читалась настоящая внутренняя борьба. —Да, — наконец произнес он тихо. — Вижу. И это заставляет меня сомневаться еще больше. Не только в Инквизиции... но и во всем, чему меня учили.
Столкнулись не просто враги. Столкнулись два мира предрассудков, два разных вида правды. И в центре этого шторма были мы с Мидзуки и наша почти невозможная мечта о будущем, которое могло никогда не наступить.
Планы спасения Сакуры, тень Ивриель, недоверие, боль — все это никуда не делось. Но теперь на стол легла еще одна, самая хрупкая и самая важная ставка — жизнь, которая даже не начиналась.
Напряжение за столом достигло точки кипения и схлынуло, оставив после себя тяжелое, неудобное молчание. Громар первым нарушил его, грузно поднимаясь.
— Ладно, мне нужно проверить снасти. И выпить. Сильно выпить, — он бросил на Каина взгляд, полный немого вопроса, и, не получив ответа, вышел, громко хлопнув дверью.
Лира молча последовала за ним, ее пальцы сжались на рукояти алебарды — привычный жест, говорящий больше любых слов. Наставница скользнула с кресла, как тень. —Мне нужно... обдумать. Многое, — ее детский голосок звучал не по-детски устало. Она исчезла за дверью, даже не взглянув на нас.
Ардин задержался. Он посмотрел на меня, потом на Каина. —Я буду наблюдать за каждым твоим шагом, — сказал он тихо, но так, что слова повисли в воздухе обещанием. — Одна ошибка. Одна. —Ожидаемо, — холодно кивнул Каин.
И мы остались втроем. Тишину нарушал лишь скрип корабельных досок.
Мидзуки первая нарушила молчание, обращаясь к Каину. Ее голос был тихим, но без дрожи. —Насколько вы сильны? По-настоящему.
Каин повернул к ней голову, оценивая. —Без артефактов и свитков? Как боевая единица... на уровне сильнейшего мага второго ранга. Возможно, на грани первого. Но моя сила — в адаптации и эффективности. Ваш... Когарэ, — он кивнул в мою сторону, — с полной силой своего Осколка... это катастрофа. Разрушительный шторм. В лобовом столкновении, если он не контролирует себя, я проиграю. Не потому, что слабее, а потому что его сила фундаментально шире. Она творит и ломает реальность. Моя — лишь использует её правила с максимальной еффективностю.
— Но если нападёт Ивриель... — начала Мидзуки.
— Если нападёт Ивриель и заглушит магию, он всё равно сможет сражаться, — Каин перебил её. — Его лёд. Это не магия в общепринятом смысле. Это техника. Наследственная способность, переданная с кровью. Её не отнять подавлением. Она — часть его плоти, как моя сила — часть моей. Он сможет использовать её. Ценой чудовищной нагрузки на тело и разум, но сможет. Победит ли... нет. Но сможет продержаться. Или... — он посмотрел на меня, — пожертвовать собой, чтобы дать вам время бежать. Это в его характере.
— А вы? — спросила Мидзуки.
— Я тоже могу противостоять. Моя раса отчасти невосприимчива к таким эффектам. Но Ивриель... она уникальна. Она сильна. Возможно, — он сделал паузу, обдумывая, — она не так уж и отличается от меня. Слепая исполнительница. Если до неё можно будет достучаться... объяснить... это гипотетический шанс. Но очень призрачный.
Сказав это, он поднялся. —Мне нужно свериться с картами и продумать маршрут к цитадели. Вам... — его взгляд скользнул между мной и Мидзуки, — нужно обсудить ваши дела.
Он вышел, оставив нас вдвоём в тесной каюте. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Тишина снова стала давящей, но теперь иного свойства. Мидзуки не смотрела на меня, её пальцы нервно теребили край стола. —Ты... ты хочешь знать, что это за превращение? — прошептала она.
— Да, — мой собственный голос показался мне хриплым.
— Это... отказ от духа. От чистой магии. Я больше не демон воды в привычном понимании. Я... плоть. Со всеми её слабостями. С болью, с болезнями, с... потребностями. От ножа. От яда. От старости. Но я также могу... чувствовать по-настоящему. Любить. И... дать жизнь. Настоящую жизнь, а не сгусток маны.
— И... — я заставил себя задать самый страшный вопрос. — Сколько у нас времени?
Она подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы. —Месяц. Может, два. Потом моё тело алаптируеться и брачный период закончиться. Навсегда. Шанс будет упущен. Мы не сможем... у нас не будет...
Она не договорила, но я понял. Понял всё. Это был не только испуг. Это был ужас перед вечным одиночеством, перед упущенной возможностью.
— А что... после? — спросил я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
— После зачатия... — она покраснела, опустив глаза. — Всё будет как у людей. Некоторое время. А потом... мне потребуется место. Озеро, источник, полный чистой воды. Там я... отложу яйцо. Оно будет зреть долго. Год и шесть месяцев, впитывая магию жизни. И тогда... тогда на свет появится наш ребёнок.
Она говорила это с такой надеждой и таким страхом, что у меня перехватило дыхание. Это было безумием. Абсолютным, чистым безумием на фоне всего, что происходило. Но глядя на неё, на её глаза, полные слёз и решимости, я не мог назвать это безумием. Это была жизнь. Наша жизнь, которая рвалась наружу вопреки богам, инквизиции и всему на свете.
Я не сказал больше ни слова. Я просто встал, подошёл к ней и взял её за руку. Её пальцы были холодными, но живыми. Настоящими. Она вздрогнула, но не отдернула руку.
— Когарэ... мы... сейчас нельзя... — она попыталась запротестовать, но в её голосе не было силы.
— Сейчас — единственное время, которое у нас есть, — тихо сказал я. — Завтра может и не быть. Но сегодня... сегодня мы можем выбрать жизнь.
Я повёл её, и она не сопротивлялась. Мы вышли из каюты капитана и прошли по пустому коридору до моей крошечной каюты. Всё внутри меня кричало о риске, о невремя, о безумии. Но сердце, это глупое, непокорное сердце, билось в такт её шагам.
Я толкнул дверь, и мы вошли внутрь. Лунный свет серебрил её синие волосы, делая её похожей на призрачное видение. Но когда я прикоснулся к её щеке, кожа под моими пальцами была тёплой и мягкой. Настоящей.
— Ты уверен? — прошептала она, её дыхание коснулось моих губ.
В ответ я наклонился и поцеловал её. Это был не нежный поцелуй. Это было утверждение. Обещание. Клятва. В нём была вся наша боль, весь наш страх и вся наша ярость, превращённая в нечто большее.
Она ответила мне с той же страстью, вцепившись пальцами в мою спину, как будто боялась, что я исчезну. Мы рухнули на узкую койку, и мир сузился до скрипа дерева, до прерывистого дыхания, до шепота имён в полумраке.
Не было места богу, инквизиции или надвигающейся войне. Была только она. Её плоть под моими губами, её слёзы на моей коже, её тихие стоны, смешивающиеся со скрипом корабля.
И когда волна наконец накрыла нас, унося в забытье, я держал её за руку, чувствуя, как её пальцы сплетаются с моими. В этой тесной каюте, качающейся на волнах, мы, двое существ, нашли в себе силы создать нечто, что могло пережить нас самих.