На третий день после появления Куйкуй в Линьцзяне её знали уже все в посёлке.
Знакомство происходило по одной и той же схеме: сначала раздавался звонкий голосок ─ «Кушать, ам-ам», ─ а не успевал ошеломленный человек опомниться, как золотистый комочек уже подбегал к самым ногам, задирал мордашку, хлопал большими глазищами и выпытывал: ─ У тебя есть что поесть?
Спрашивала так, что у людей и сердце таяло, и одновременно мурашки по коже бежали.
Отец Чжоу Цюаня сидел на краешке поля, попыхивал самосадом и смотрел, как Куйкуй гоняет по двору кузнечика, после чего смачно причмокнул: ─ Уважаемый Линь, эта девчушка – ваша дочка?
─ Нет, ─ Линь Янь как раз подсыпал земли к озимой пшенице. ─ Считай… соседка.
─ Соседка? ─ отец Чжоу Цюаня не поверил. ─ Да я отроду не видал таких соседей, что могут в один присест «ам» – и слопать пол-репы.
─ Она проголодалась.
Отец Чжоу Цюаня помолчал немного, постучал чубуком по подошве сапога: ─ Уважаемый Линь, не в укор будь сказано, а брюхо у этой девчушки – бездонная бочка. Нынче в полдень она уселась у порога кухни, заглотила три пышки кряду да еще и спрашивает: «А четвертая будет?» У Лао Гуя от жалости аж лицо позеленело, он мне и жалуется: мол, при таком жоре зерна в Линьцзяне и до зимы не хватит.
Руки Линь Яня, подсыпавшие землю, замерли.
Он ведь и впрямь не подсчитал эту статью расходов.
Зимой на Пустоши земля ничего не рождает, все живут лишь тем, что припасли с осени, да тем, что удается выменять на грубый хлеб у Су Вань. Лишний рот означает лишнюю еду. Остальные едоки довольствуются плошкой балашины на раз; а у Куйкуй аппетит – три пышки за присест не предел, ведь весь тот свет, что она накапливала днем, превращался в зверский голод.
В тот же вечер Линь Янь подозвал Куйкуй к себе, присел на корточки и постарался придать голосу как можно более строгий вид: ─ Куйкуй, у нас мало зерна. Ты… не могла бы есть поменьше?
Куйкуй захлопала ресницами, словно ее постигло величайшее на свете оскорбление. Губки надулись, глазки покраснели: ─ Мамочка, ты больше не разрешаешь мне кушать?
─ Не то чтобы не разрешаю, просто нужно понемногу расходовать.
─ Понемногу расходовать, ─ повторила Куйкуй эти три слова, и её глазки вдруг засияли. ─ Мамочка! Так я могу не кушать обычную еду, а вместо этого кушать свет?
─ Чего?ны?
─ Свет! ─ Куйкуй подпрыгнула и ткнула пальчиком в небо. ─ Солнечный свет! Я наемся света и буду сыта! И еду больше трогать не стану!
Линь Янь остолбенел.
Он вспомнил приписку в описи семенного фонда: «Избегать голода» – неужели это означало вовсе не то, что ей нельзя голодать, а то, что от голода она должна пожирать свет?
─ Ты и впрямь можешь наесться одним лишь солнцем?
─ Конечно! ─ Куйкуй выпятила грудь. ─ Я за день столько света накоплю, что на три дня хватит! Только на ночь пусти меня на подоконник, там светлее всего!
Линь Янь смотрел на это золотистое создание, и на душе у него скребли кошки.
Он вспомнил теплицы НИИ из прошлой жизни, где тоже выращивали целые поля подсолнухов. Те цветы всю жизнь гонялись за солнцем, рождаясь к свету и умирая к свету, и никому никогда не приходило в голову спросить их: а сыты ли вы?
─ Ладно, ─ он потрепал растрепанные волосы Куйкуй. ─ Ночью будешь спать на подоконнике, а днем – помогать мне сторожить пшеницу.
─ Есть! ─ Куйкуй с хлопком отдала кривоватый пионерский салют. ─ Задание будет выполнено! Куда мамочка укажет, туда я и посвечу!
На следующий же день Линь Янь воочию убедился в пользе Куйкуй.
Побеги озимой пшеницы стояли совсем хилые – холода стояли лютые, дыхание земли было слабым, ростки едва теплились жизнью, безо всякой бодрости. Линь Янь как раз сидел на корточках у межи и сокрушался, как вдруг Куйкуй притопала туда быстрым шагом, окинула взглядом побеги, потом посмотрела на блеклое зимнее солнышко и выдала: «Эхм!» – с задором:
─ Мамочка! Они замерзли! Я помогу!
Она глубоко вздохнула, её золотистые волосы ярко вспыхнули, и вся она сделалась похожа на маленькое солнышко. Мягкое, теплое сияние полилось вокруг, окутывая полоску посевов.
Поникшие пшеничные листья сантиметр за сантиметром распрямлялись и тянулись вверх.
Линь Янь сидел рядом и оцепенело наблюдал за этим зрелищем. Это оказалось куда полезнее жаровни и намного практичнее утепления подвала – перед ним был живой обогреватель, да еще и такой, что сам растет и сам запасает топливо.
─ Мамочка, ─ Куйкуй уняла свечение, вытирая со лба капельки пота, и лучезарно улыбнулась: ─ Я накопила света за три целых дня и поделилась им со всеми! Завтра им уже не будет холодно!
─ А как же ты сама?
─ Ничего страшного, если я поночь поголодаю! ─ Куйкуй похлопала себя по животику. ─ Я же солнышко, меня пригреет – и всё вернется!
В ту ночь Куйкуй свернулась калачиком на подоконнике, прижав к себе сомкнутую корзинку соцветия, и спала без задних ног, а её золотистые волосы даже немного потускнели.
Линь Янь долго сидел на постели, глядя на неё, потом встал и выудил из шкафчика горсточку жареных семечек, которые Лао Гуй припрятал к празднику. Он украдкой взял одну жменю и положил возле изголовья Куйкуй.
Куйкуй во сне шевельнула носом, полусонно шатнула ручонкой, нащупала семечку и отправила в рот, издав звук: «Хрусь».
─ Вкусно, ─ пробормотала она невнятно. ─ Мамочка лучше всех.
─ Ты и во сне жрешь.
─ Во сне тоже надо кушать кашку.
Линь Янь не сдержал улыбки, поправил за ней одеяло и вышел наружу.
Ночной ветер разил ледяным клинком. Во дворе Нонно парила над забором, неся ночной дозор, а багряные лианы вились у колодезного сруба. Небо на севере затянуло тяжелыми, темно-лиловыми тучами.
Спустя полмесяца жизнь в Линьцзяне заметно наладилась.
Поначалу «фотосинтетическая подзарядка» Куйкуй служила лишь для обогрева пшеницы. Но вскоре жители городка заметили: стоило Куйкуй постоять у чей-нибудь двери, как лучистого тепла хватало, чтобы прогреть половину избы – куда эффективнее жаровни и дров не требует.
Тетушка Чжан с западного конца городка заикнулась первой. Муж ее умер рано, она тянула двоих детей, а с дровяным топливом вечно была беда. ─ Куйкуй! Загляни к тетушке на огонек! ─ зазывала та, вынося миску горячей похлебки. ─ Погрей тетушкин дом!
─ Иду-иду! ─ Куйкуй с топотом подбегала, останавливалась на пороге, её волосы вспыхивали. ─ Тетушка, у вас света хватает? Если мало, я еще посвечу!
─ Хватает, хватает, хватает! ─ тетушка Чжан расплывалась в улыбке. ─ Эта девчушка куда лучше любой печки!
Даже отец Чжоу Цюаня признал её заслуги: те две грядки с зачахшим от мороза луком, которые Куйкуй «подогрела» разок, на следующий же день пошли в рост. Старик присел на меже, попыхивая трубкой, и завел разговор с Линь Янем: ─ Уважаемый Линь, а не одолжите ли вы ваше «солнышко» на пару дней? Моему луку без нее никак не выжить.
Линь Янь еще рта не раскрыл, как Куйкуй уже подпрыгнула: ─ Одолжу! Какое тут одалживать – берите даром! Денег не надо, лишь бы кормили!
─ Накормим, накормим, накормим! ─ рассмеялся отец Чжоу Цюаня. ─ Завтра же испеку тебе пару бататов!
─ Бататов! ─ глаза Куйкуй засияли. ─ Мне три!
─ Ладно, пусть три.
Дети тоже быстро с ней сдружились. Мелюзга усаживалась на краешке поля и наблюдала, как Куйкуй закапывает в землю жменю пшеничных зерен, а потом усаживается рядом, надувает щеки и изо всех сил приговаривает: ─ Эхм! Эхм! Эхм!
─ Ты что делаешь? – поинтересовался один из мальчишек.
─ Солнышко сажаю! ─ не поднимая головы, ответила Куйкуй. ─ Мамочка говорит, что если семена напьются света, они быстро пойдут в рост! Я закопаю свет в землю, и завтра тут вырастет целая полянка маленьких солнышек!
Детишки полувесело-полускептически переглянулись и, последовав её примеру, уселись в ряд, выкрикивая в землю: ─ Эхм! Эхм! Эхм!
Линь Янь, стоя у порога кухни и наблюдая за этой абсурдной картиной, громко рассмеялся. Он подошел, присел на корточки, разгреб тот слой земли и аккуратно закопал зерна заново, присыпав как положено: ─ Чтобы вырастить что-то, нужно поливать и ждать, одним криком тут не поможешь.
─ А сколько ждать? ─ Долго.
─ Всю зиму.
─ Так долго?! ─ лицо Куйкуй скисло. ─ Когда же у них появится еда?
─ Дождись весны, ─ Линь Янь потрепал ее по макушке. ─ Придет весна, и еда будет у всех.
─ А когда придет весна?
─ Скоро, ─ Линь Янь глянул на затянутое пасмурной дымкой небо.
Куйкуй с сомнением кивнула, побежала в дом, вытащила половинку лукошка с семечками и, усевшись у межи, принялась зарывать их в землю по одной.
─ Ты что делаешь? ─ Я тоже сажаю еду! ─ с видом полной правоты заявила она. ─ Придет весна, и здесь вырастут сплошные семечки! Одну съем, одну посажу… И тогда у нас в Линьцзяне никогда не кончатся семечки!
Линь Янь смотрел на её кругленькую спинку и не нашел в себе сил сказать ей, что из обжаренных семечек подсолнухи не вырастают.
─ Хорошо, ─ произнес он. ─ Сажай. На будущий год вместе соберем урожай.
─ Есть!
Лао Гуй приблизился сбоку и понизил голос: ─ Уважаемый Линь, госпожа Су снова передала весть.
─ Говори.
─ Управляющий Фан в Крепости Серых Скал только и делает, что мотается в военное ведомство, говорят, наводит справки о следах «Источника Очищения». И еще… ─ Лао Гуй замялся. ─ На черном рынке та шайка в серых балахонах все скупает «цветущие растения». Они уже забрали несколько штук, всё выкопанные в диких местах мутировавшие цветы, за каждый дают по десять цзиней зерна – щедрость неслыханная. Госпожа Су передала, что эти люди отбирают цветы как-то странно – мертвые не берут, зачахшие тоже, подавай им исключительно «живые, подвижные и наделенные духовной силой».
Линь Янь промолчал, вглядываясь в дальнюю мглу.
Ищут они вовсе не цветы.
Он отчетливо понимал: та банда ищет именно то, что обитает у него во дворе.
─ Лао Гуй, ─ заговорил он. ─ Я тут давеча копался на юго-восточном участке, выворотил из земли черный ком, бросил у забора, верно?
<5>─ А, ту деревянную чурку? ─ Лао Гуй почесал в затылке. ─ Я уж думал пустить её на дрова при случае.
─ Не смей жечь, ─ велел Линь Янь. ─ Пусть лежит. Никому не трогать.
─ Будь сделано, ─ отозвался Лао Гуй без лишних расспросов.
Ночью Линь Янь присел у основания стены, поднял тот черный ком и принялся вертеть его в руках.
В лунном свете он отливал матово-черным блеском, поверхность покрывал узор из тончайших линий, напоминающих то ли кору дерева, то ли неведомые руны. На ладони он ощущался тяжелым, словно свинец, а от стука раздавался глухой звук – совсем не камень, скорее… сердцевина плода в прочной оболочке.
Он провел пальцем по поверхности – ледяной. Но под подушечками пальцев едва заметно теплился крошечный пульс, шедший откуда-то из глубин земли, пробивавшийся сквозь этот предмет и мерно, удар за ударом, стучавший в его ладонь.
Тук. Тук. Тук.
Словно очень-очень старое сердце билось медленно-медленно.
─ Ты тоже семя? ─ тихо проговорил Линь Янь. ─ Что же ты такое?
Черный ком не отвечал, безмолвно покоясь на его ладони.
На подоконнике Куйкуй воротилась на другой бок и пробормотала во сне: ─ Ам-ам… еда…
Линь Янь улыбнулся, положил черный ком обратно к стене и прикрыл его от дождя небольшим соломенным навесом.
─ Поживи пока, ─ сказал он. ─ Вдруг ты еще одна напасть на мою голову.
Он отряхнул с рук землю и вернулся в дом. Едва он прилег, как на подоконнике посчиталось какое-то шуршание. Глаз он закрывать не стал, но замер.
И точно, мгновение спустя крошечная фигурка шмыгнула с подоконника, крадучись пробралась к постели, с глухим стуком взгромоздилась на подушку и свернулась клубочком у самой его шеи.
─ Куйкуй, ─ вздохнул Линь Янь. ─ Разве ты не должна спать на подоконнике?
─ Там холодно, ─ Куйкуй потерлась о него, отыскивая местечко поудобнее, а голос уже звучал осоловело. ─ У мамочки тепло… от мамочки пахнет солнышком…
─ От меня не пахнет солнышком.
─ Пахнет, ─ пробормотала Куйкуй. ─ Ты целый день проработал в поле, от тебя везде пахнет теплом… совсем как земля, которую погрело солнце…
Линь Янь открыл было рот, но в конце концов выгонять ее не стал.
─ Завтра… ─ её голос делался все невнятнее. ─ Завтра я накоплю побольше света… разделю его с пшеницей… с детьми тетушки Чжан… с братьями и сестрами…
─ А что будешь есть ты сама?
─ Я поем… поем мамочкиного запаха солнышка, и хватит…
─ Дурочка ты, ─ тихо вымолвил Линь Янь.
Дыхание – большое и маленькое – постепенно выровнялось.
За окном лунный свет пробился сквозь разрыв в облаках, холодным серебром осветив тот самый соломенный навес у стены.
А под навесом черный ком лежал совершенно неподвижно.
И лишь Линь Янь, коснувшийся его ладонью, знал наверняка: подземный пульс стал еще отчетливее, чем десять дней назад.