Глава 1. Исповедь человека, который всё потерял
Я был красивым.
Это не скромность и не хвастовство — это просто факт, который я научился воспринимать как нечто само собой разумеющееся, как цвет волос или форму носа. Я был красивым, и весь мир знал об этом. В школе девушки оборачивались вслед. В старших классах они приносили мне кофе перед занятиями. На улице мне говорили комплименты незнакомые люди. Это было настолько естественно, что я перестал это замечать — как перестаёшь замечать звук собственного дыхания.
Но красота — это не просто красота. Это власть. Это инструмент. Это открытая дверь в любой мир, в любую компанию, в любую жизнь. Я это понимал на уровне инстинкта, может быть, даже не осознавая полностью. Я просто использовал это, как используют клавишу на клавиатуре — нажимаешь, и что-то происходит. Нажимаю улыбку, и девушка краснеет. Нажимаю взгляд, и она делает то, что я хочу. Это было естественно и правильно, потому что я не думал об этом как о манипуляции. Для манипуляции нужна отрицательная коннотация, а здесь был просто... порядок вещей. Я был выше. Это же очевидно.
Раньше я жил в провинции — в городе, который на карте занимает едва ли пару миллиметров, но в котором я был королём. Мой отец был продюсером, достаточно известным в местных кругах, чтобы я мог ходить с чувством, что имею вес. Достаточно успешным, чтобы я мог позволить себе то, о чем другие парни могли только мечтать. Я был круглым отличником — не потому что учёба была моей страстью, а потому что это было частью имиджа, частью образа успешного парня, который может позволить себе всё. Медаль на груди выглядела хорошо на фоне дорогих рубашек.
Я играл в театре. Отец мне это организовал, потому что это было модно, потому что это дополняло образ, потому что театр — это место, где люди смотрят на тебя с восхищением. Я не был хорошим актёром, но я был красивым актёром, и этого было достаточно. Публика смотрела на меня, я это чувствовал, как чувствуешь, когда на тебя светит солнце. И я любил эту роль — не роль персонажа, а роль себя. Главного героя своей собственной жизни.
В школе было легко. Слишком легко. Я не нуждался в дружбе, потому что вокруг меня было столько людей, которые хотели быть со мной. Я не нуждался в уважении, потому что мне хватало восхищения. Я не нуждался в любви, потому что... потому что я не верил, что это существует. Любовь была для кино, для песен, для людей, которые нуждаются в иллюзии. Я был выше иллюзий. Я был реальностью.
И я получал удовольствие от этого. От ощущения, что я могу взять любую девушку, сделать так, чтобы она влюбилась, а потом бросить её, потому что мне надоело. Это было похоже на игру, на головоломку, на задачу с известным решением. Я ставил себе вызовы: познакомиться с девушкой, заставить её влюбиться, довести до слёз, а потом обсуждать её с друзьями, описывая, как легко было её «купить» красивой рубашкой или комплиментом. Мои друзья смеялись. Девочки плакали в туалетах. Я был доволен.
Я не называл это жестокостью. Жестокость — это когда делаешь больно намеренно, с целью причинить вред. А я просто развлекался. Просто был молодым. Просто было скучно. Как можно было ожидать, что я буду серьёзным, когда весь мир был моей игровой площадкой? Как можно было ожидать, что я буду думать о чувствах людей, когда я даже не был уверен, что чувства вообще что-то значат?
И вот я пришёл в институт.
Москва встретила меня холодом. В столице я не был королём. Я был одним из многих красивых парней. Это было... шокирующе. Внезапно мой размер больше не был самым главным. Внезапно девочки не приносили мне кофе. Внезапно я был просто человеком, а не центром вселенной. И это было больно, потому что я не привык к боли, не привык к отказу, не привык к тому, что кто-то может сказать мне «нет».
Я учился на прикладной математике. Я выбрал это не потому, что люблю математику, а потому что это звучит солидно, потому что это сложно, потому что если я буду отличником по математике, я останусь отличником хотя бы в чём-то. И в начале я действительно был хорошим студентом. Но учиться пришлось, а развлекаться хотелось. Мир был новый, неизведанный, и я был готов его завоевать, потому что я был готов завоевать всё в своей жизни.
А потом я встретил её.
Её имя было... не важно. Это не имеет значения, потому что она для меня давно перестала быть человеком. Я встретил её на первом курсе, на паре по русской литературе, и когда она улыбнулась мне, я почувствовал что-то новое. Это было похоже на боль, но приятную боль, боль, которая притягивает тебя к её источнику.
Она была красивой, но не так, как я. Она была интересной, но не такой интересной, как я думал о себе. Она была умной, но её ум был направлен на понимание книг, на анализ человеческой природы, а не на манипуляцию. И это, я думаю, было то, что меня привлекло. Она была противоположностью мне. Она была... реальной. Настоящей. Не игра, не пазл, не задача с известным решением.
Я влюбился в неё.
Я до сих пор не верю, что влюбился. Это казалось невозможным для человека, которым я был. Но я влюбился. Я был слеп к её недостаткам — и их было много, как оказалось. Я не видел, как она врала мне, как она говорила одно подругам, а другое мне. Я не видел, как она манипулировала, как она использовала мои чувства, потому что я был слишком занят тем, что её использовал. Нет, не использовал — любил. Это было не использование, это была любовь.
Мой отец сразу невзлюбил её. Он посмотрел на неё один раз и сказал, что она не для меня. Он попросил объяснить, почему я провожу с ней время, почему я изменяю свои планы из-за неё, почему я становлюсь не собой. Я не слушал его. Я думал, что отец просто не понимает, что любовь — это важнее, чем деньги, чем успех, чем мнение других людей. Я думал, что я нашёл что-то настоящее, и отец просто завидует.
Потом отец поставил ультиматум: «Или я, или она». Это были его точные слова. Или семья, или эта девушка. Выбирай.
И я выбрал её.
Это был самый глупый выбор в моей жизни. Но я не знал этого тогда. Я думал, что я герой романа, что я готов пожертвовать всем ради любви. Я разорвал отношения с родителями, перестал отвечать на звонки матери, запретил отцу писать мне. Гордость была сильнее страха, жажда доказать, что я прав, была сильнее здравого смысла.
Первый год был хорошим. Мы были вместе, мы любили друг друга — или я думал, что любим. Отец присылал деньги на учёбу — я не просил, но он присылал, потому что он был моим отцом, и даже когда я отвергал его, он не отвергал меня полностью. Видимо хотел показаться в моих глазах лучше, чем он был на самом деле. Я жил в общаге, потому что отец решил, что я должен научиться ценить деньги. Это был способ его научить меня, способ показать, что в мире не всё просто и легко, как я думал, когда я был королём провинциального города.
Я начал подрабатывать. Репетиторство, доставка, фриланс — что угодно, лишь бы получить деньги, чтобы я мог быть с ней, мог водить её в кафе, мог дарить ей подарки. Учёба стала вторичной. Интерес к математике исчез. Я был увлечён одним — быть счастливым, быть с ней, доказывать всем, включая себя, что я сделал правильный выбор.
И потом произошла измена.
Я обнаружил это случайно. Её телефон, экран загорелся, сообщение от парня из её учебной группы, что-то про «вчера было прикольно, давай ещё раз». Я посмотрел. Я не должен был смотреть, но я посмотрел. И я увидел всё. Месяцы лжи, месяцы её, которая рядом со мной была одной, а рядом с другим парнем была совсем другой. Месяцы моей слепоты.
Она не стала отрицать. Она сказала, что ей было скучно, что я был слишком навязчивым, что я ожидаю от неё слишком много. Что я хотел, чтобы она была кем-то, кем она не хотела быть. И в словах было столько ядовитой правды, столько боли, что я не смог ответить. Я просто стоял и смотрел, как она собирает свои вещи и уходит из моей жизни.
Потом она рассказала всем.
Она сказала, что я был абьюзером, что я контролировал её, что я психологически её ломал. И люди, которые не знали меня, поверили ей. Люди, с которыми я учился, поверили ей. Мой имидж разрушился за несколько дней. Я стал парнем, который издевается над девушками, который их контролирует, который — о, боже — который травит их психологически.
Никто не спросил мою версию. Никто не интересовался, что произошло на самом деле. Просто я стал врагом, и этого было достаточно.
Я потерял друзей. Я потерял успех в учёбе. Я не потерял гордость — этой чёртовой гордости, которая не давала мне позвонить отцу и сказать, что я был неправ. Потому что если я позвоню, если я попрошу прощения, это будет означать, что отец был прав. Что девушка была плохой для меня. Что я был идиотом, который выбрал неправильно. И я не могу с этим согласиться.
Два года я деградировал. Я ходил на пары, но я не слушал. Я подрабатывал, но я был безразличен к работе. Я жил, но я не был живым. Я превратился в привидение, которое ходит по Москве, по общаге, по университету, по паркам, и ничего не чувствует, потому что чувствовать — это означает признать, что я ошибся, и я не мог это признать, ведь короли не ошибаются.
И три дня назад я перестал есть.
Это произошло не резко. Это было постепенно. Сначала я забыл про завтрак. Потом про ужин. Потом про обед. Моё тело требовало пищи, но мой ум был выше этого, был выше базовых потребностей животного. Вода казалась горькой. Еда казалась пеплом в рту. Я просто лежал на кровати, в комнате 333 общаги, и смотрел в потолок.
И вчера кто-то из бывших одногруппников написал в чат: «Ты мёртв для нас».
Это был последний гвоздь в крышку гроба.
Я вышел из общаги, потому что нужно было куда-то идти, потому что мой организм двигался по инерции, потому что какая-то оставшаяся часть меня помнила, как ходить. Я шёл по Москве, серый город, серые люди, серое небо, серая жизнь. Всё было серо. Даже кофе, который я видел в витринах, казался серым.
И я пришёл на мост.
Апрельский ветер хлестал по лицу, холодный, мокрый, враждебный. Я положил руки на перила и посмотрел вниз. Вода казалась чёрной и живой, как если бы она дышала, как если бы она звала меня. И я понял, что это — это то, о чём я думал последние дни. Это ответ на все мои вопросы. Это конец.
Я был красивым, и теперь я был ничем.
Я был успешным, и теперь я был неудачником.
Я был живым, и теперь я был готов стать мёртвым.
Я поднялся на перила. Мой ноги уже двигались, мой разум уже согласился, моё сердце уже смирилось. Это было просто — буквально просто, это было самое простое, что я делал в жизни. Просто отпустить. Просто позволить земле тянуть меня вниз. Просто перестать существовать.
Я почти прыгнул.
Но тогда я услышал голос.
— Юноша, постой, — раздалось у меня за спиной.
Голос был хриплым, властным, странно спокойным. Он звучал не как голос человека, который пришёл спасать. Он звучал как голос того, кто знает, что произойдёт, и просто интересуется, будет ли это следующее слово или жест рукой. Я обернулся.
В двух шагах от меня стоял человек.
Высокий, полностью закутанный в длинный плащ, который выглядел так, как будто он пережил столетия. На нём был капюшон, который скрывал большую часть его лица в тени. Но его глаза были видны — чёрные, пронзительные, совсем не старческие, хотя вокруг них были самые глубокие морщины, которые я когда-либо видел.
— Куда спешишь? — спросил он, и его вопрос звучал не как попытка спасти меня, а как любопытство профессионала, который видел уже много попыток. — Неужели ты видишь только один путь? Неужели в твоём словаре есть только одно слово — конец?
Я не знал, как ответить. Я не знал, кто этот человек, откуда он взялся, как он узнал, что я здесь. Но что-то в его тоне заставило меня ответить. Что-то в его безразличии разбудило во мне гнев.
— Кто вы? — спросил я, и голос мой дрожал. — Что вам нужно?
— Я тот, кто приходит, когда кто-то решает, что время закончилось, — ответил старик. — Я тот, кто видит людей, которые готовы уйти. Отойди от края, пока мы оба в этом бренном мире.
И в этот момент во мне взорвалось всё.
Вся боль, всё отчаяние, все месяцы, когда я молчал, когда я подавлял, когда я старался быть сильным — всё это вышло наружу, как вулкан.
— Да что вы знаете о моей боли?! — кричал я, и мой голос разносился над Москвой, над мостом, над водой. — Кто вы такой, чтобы меня останавливать?! Я был красивым, я был успешным, я был нужным! И я разрушил все это сам! Я выбрал неправильно, я поверил неправильно, я любил неправильно! Я один! Полностью один! И нет никого, кто бы это понимал!
Слёзы текли по моему лицу. Я не помнил, когда в последний раз плакал. Наверное, в детстве, когда ещё не знал, что сильные люди не плачут, что красивые люди не плачут, что люди, которые понимают мир, не плачут.
Старик не двинулся. Он просто стоял и слушал.
— Я понимаю, — сказал он, и в его словах была такая глубина, что я поверил ему, хотя не знал, почему. — Одиночество — это не отсутствие людей вокруг. Одиночество — это когда ты не узнаёшь себя в зеркале. Когда ты смотришь на своё отражение и видишь чужого.
Эти слова попали в сердцевину моей боли.
— Зачем жить? — прошептал я.
— А ты пробовал изменить? — спросил он, и его вопрос был как удар молота. — Действительно пробовал? До скрежета в зубах, до дрожи в коленях, до крови на руках? Или ты просто решил, что всё кончено, потому что это кажется проще?
Я не ответил.
— Мир не спасает, мальчик, — продолжил старик. — Мир не приходит и не говорит: «Вот, извини, я был неправ насчёт тебя, ты на самом деле хороший». Только ты можешь спасти себя. Только ты можешь решить, что вставать стоит того. Даже если завтра будет точно так же, как вчера.
Он протянул руку и коснулся моего лица.
И боль.
Боль, которая была острее, чем всё, что я чувствовал раньше. Боль, которая была реальнее, чем я сам. Боль, которая была как если бы кто-то рассекал мой глаз изнутри, как если бы что-то острое, беспощадное, отчаянное резало мне зрачок.
Кровь. Горячая, жгучая, настоящая кровь текла по моему лицу. Я кричал, но голоса не было, или он был слишком далеко, чтобы его слышать. Мир покраснел, потом побелел, потом исчез.
Когда зрение вернулось, старика уже не было.
Не ушёл, не скрылся. Просто исчез, как если бы его никогда и не было.
Только кровь доказывала, что это произошло. Только боль в глазу была реальной.
Я вытер лицо и пошёл прочь от моста. Мой организм двигался, мой разум был в тумане. Я не прыгнул. Я отошёл от края. Я не знал, почему, но я отошёл.
И когда я посмотрел в лужу, я увидел, что мой левый глаз светится.
Фиолетовым светом.
И в зрачке тонкий вертикальный разрез.
Как если бы в меня что-то попало.
Как если бы я был отмечен чем-то, чем-то древним, чем-то, чего я не понимал.
Я не знал, что это означает.
Я только знал, что теперь я не могу умереть.
Потому что я уже умер, когда стоял на мосту.
И что-то другое в моём глазу только что проснулось.