Глава 14. Потеря контроля
Трещины пришли в ужас.
Не постепенно, не с нарастанием — мгновенно, все разом, будто каждая из них одновременно увидела то же самое, что видел я на экране телефона несколько секунд назад. В каждой из них — я мог поклясться в этом — на долю секунды проступило нечто похожее на глаз, устремлённый прямо на мою обожжённую щёку, а затем трещины дёрнулись назад, отпрянули, как отдёргивают руку от кипятка.
Реакция была настолько синхронной, настолько единой, что на секунду мне показалось, будто весь парк, весь воздух вокруг меня, все эти десятки фиолетовых разрезов в реальности были одним-единственным существом, просто раздробленным на множество тел, — и это существо только что почувствовало боль одновременно во всех своих частях сразу.
«Ужас! Испортил!»
Голоса — тонкие, шелестящие, лишённые интонации, но безошибочно узнаваемые — раздавались отовсюду, множились, накладывались друг на друга, пока не превратились в единый, режущий по нервам хор. Раньше они смотрели на меня — я был почти уверен в этом теперь — но никогда прежде не смотрели именно на моё лицо, на его целостность, на ту красоту, которую я всю жизнь считал единственной по-настоящему принадлежащей мне вещью. А теперь они кричали так, будто эта потеря была не только моей.
Будто они сами лишились части себя.
Каждая трещина, что я мог видеть, раскрывалась шире — не постепенно, а рывками, будто её растягивали изнутри чьи-то невидимые пальцы, — и из каждой на меня теперь смотрел глаз. Не человеческий, не приятный для взгляда — точная, безошибочная копия того, чем стал мой собственный левый глаз: узкий вертикальный зрачок, фиолетовое, пульсирующее свечение, разлитое по всей радужке.
А мой глаз тем временем разгорался ещё ярче.
Я чувствовал жар за глазницей, треск, будто что-то внутри черепа медленно рвалось по швам, высвобождая давление, копившееся там неделями. Звук этого треска был почти слышимым — сухой, электрический, похожий на потрескивание высоковольтных проводов в сырую погоду, — и с каждым импульсом боли фиолетовое свечение вокруг меня становилось на тон интенсивнее, будто я сам постепенно превращался в один из тех разрезов, что окружали меня со всех сторон.
Повешенный насторожился.
Я увидел это краем сознания, будто сквозь толстое стекло, — как он отступает на пару шагов, оценивая происходящее с той же холодной расчётливостью, с которой минуту назад вёл переговоры, но теперь с явственным проблеском тревоги под этой расчётливостью, — как его рука без предупреждения смыкается вокруг горла Лизы, оттаскивая её ближе к себе, используя как единственный доступный рычаг давления против силы, природу которой он, судя по всему, не мог просчитать.
— Если Маг не прекратит, — произнёс он, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, — я убью эту девку.
Я не слышал этих слов.
Точнее — слышал, но они проходили сквозь меня, не задерживаясь, не находя места, за которое могли бы зацепиться. Всё моё существо было сосредоточено на одном: трещины взывали ко мне, тянулись, дрожали от готовности броситься на этого человека в любую секунду. Как именно они собирались атаковать, я не понимал и не пытался понять — я просто чувствовал это всем нутром, тем же инстинктом, каким чувствуешь приближающуюся грозу за минуту до первой молнии.
Где-то на периферии зрения я видел, как трещины по всему парку начинают вибрировать в унисон, будто настраиваясь на одну и ту же частоту, будто готовились слиться воедино в нечто куда более значительное, чем сумма отдельных разрезов в воздухе. Это должно было испугать меня сильнее, чем что-либо ещё, случившееся за последние дни, — но страх утонул где-то под слоем ярости, недоступный, отодвинутый на второй план.
Тело моё затряслось — крупной, неконтролируемой дрожью, той самой, что охватывает человека при выбросе огромного количества адреналина, когда организм готовится либо драться, либо бежать, но не способен решить, что именно выбрать. Отчаяние поднялось во мне с той же силой, что и на мосту три дня назад, — глухое, всепоглощающее, лишённое всякой логики.
Тогда, на мосту, я стоял на перилах, готовый шагнуть в пустоту, потому что мир отобрал у меня всё, что я считал важным, — семью, репутацию, любовь, будущее. Сейчас мир снова что-то отбирал, и это ощущение оказалось настолько узнаваемым, настолько похожим на ту же самую бездну, что я почувствовал, как земля вновь уходит у меня из-под ног, только на этот раз бездна разверзалась не подо мной, а внутри — там, где раньше жила хоть какая-то способность держать себя в руках.
Трещины больше не боялись Повешенного.
Или, может быть, никогда не боялись именно его. Может быть, источник их прежнего страха — того самого, что заставлял их разбегаться при его появлении, — крылся вовсе не в этом человеке, а в чём-то другом, чего я пока не мог осмыслить.
— Отпустите меня! — закричала Лиза, извиваясь в хватке прокурора. — Пожалуйста, не трогайте нас!
Она пыталась докричаться до меня — я слышал обрывки своего имени, слышал мольбы успокоиться, — но её голос доносился будто издалека, приглушённый той же ватой, что заглушала звуки внутри кармана. Где-то на самом краю сознания я понимал, что она напугана до предела, что её крик — это не просто требование к Повешенному, а последняя, отчаянная попытка достучаться до меня самого, вытащить меня из того состояния, в которое я стремительно погружался. Но это понимание оставалось где-то далеко, за толстым стеклом, не способным пробиться сквозь рёв крови в ушах.
Мне было важнее другое.
Я потерял последнюю нить, связывающую меня с прежним миром.
Или почти последнюю. Лицо было единственным, что оставалось неизменным сквозь всё унижение последних лет, — а теперь и оно оказалось изуродовано, отобрано, как отбирали у меня всё остальное. Ярость и горе слились в единую, раскалённую массу где-то в груди, и я почувствовал, как изо рта у меня начинает сочиться туман.
Фиолетовый. Густой. Тот же самый, что заполнял пространство внутри трещин.
Он выходил из меня клубами, стекая по подбородку, растворяясь в воздухе не сразу, а с какой-то тягучей, неохотной медлительностью, будто сама субстанция кармана нашла новый способ проявиться в реальном мире — через меня, минуя привычные разрезы.
Лиза вскрикнула. Повешенный отшатнулся, и я успел заметить, как его лицо на мгновение исказилось — не страхом, а чем-то похожим на профессиональную настороженность, будто он впервые за весь разговор столкнулся с переменной, которую не мог просчитать заранее. Он уже начал поднимать свободную руку в сторону Лизы, будто собираясь сжечь её на месте, прежде чем заняться мной, — но в эту секунду я исчез.
Карман встретил меня иначе, чем прежде.
Не дымкой, не размытой, туманной копией реальности — плотным, желеобразным веществом густого фиолетового цвета, которое подавалось под ногами, как вязкая, но упругая поверхность, будто я шёл по поверхности застывающего стекла. Воздух здесь был другим — тяжёлым, почти осязаемым, с металлическим привкусом на языке, будто я вдыхал не кислород, а саму субстанцию этого пространства. Не было ни размытых силуэтов знакомых предметов, ни копии парка, ни намёка на реальность, которую это место копировало прежде, — только бескрайнее, дышащее вещество, простиравшееся во все стороны, живое и голодное.
И Повешенный оказался здесь вместе со мной.
Без Лизы.
Я не контролировал себя. Не контролировал даже собственные мысли — они плыли где-то на периферии, разрозненные, лишённые связной последовательности, будто сознание моё раскололось на десятки осколков, каждый из которых требовал внимания одновременно.
Повешенный был в шоке.
Я видел это по его лицу, по тому, как резко изменилась его обычная невозмутимость, — растерянность, злость, что-то похожее на настоящий, неподдельный страх, впервые прорвавшийся сквозь маску профессионального спокойствия. Он сорвал перчатку со второй руки — оранжевую, не синюю, как первая, — и пламя вспыхнуло вокруг его пальцев.
И тут же погасло.
Будто здесь попросту нечему было гореть — ни кислорода, ни материи, способной поддержать огонь, только эта плотная, всепоглощающая желеобразная субстанция, безразличная к его силе так же, как она была безразлична ко всему остальному.
Он не понимал, что происходит.
Он попробовал ещё раз — щёлкнул пальцами, будто пытался высечь искру силой одного лишь жеста, — но результат был тем же: короткая вспышка синего или оранжевого света, тут же гаснущая, будто задутая невидимым ветром, не оставляющая после себя даже дыма. Его лицо, обычно такое собранное, такое непроницаемое, впервые за всё время нашего знакомства исказилось настоящей паникой — паникой человека, который всю жизнь полагался на одну-единственную силу и вдруг обнаружил, что она попросту перестала ему подчиняться.
Я поднял левую руку — не осознанно, а будто рука сама знала, что делать, — и всё пространство вокруг задрожало. Пол под ногами Повешенного начал плавиться, растекаться, превращаясь из твёрдой поверхности в жидкость, засасывающую его вниз, к лодыжкам, к коленям, пока он отчаянно, но безрезультатно пытался вырваться.
Он ругался — на немецком, кажется, слова срывались с его губ быстро, невнятно, лишённые обычной чёткости, с которой он всегда говорил по-русски, — и дёргался всем телом, пытаясь высвободить ноги из вязкой, поглощающей его субстанции. Но чем сильнее он вырывался, тем глубже погружался, будто само пространство наказывало его за сопротивление, затягивая быстрее с каждым рывком.
Я подошёл ближе, шатаясь, будто в бреду.
Рука моя сомкнулась вокруг чего-то твёрдого — то ли материализовавшегося из самого кармана, то ли всегда лежавшего здесь, ожидая, — куска фиолетового металла, тяжёлого, с острым, неровным краем, похожего на обломок арматуры. Металл был тёплым на ощупь, почти живым, будто подстраивался под форму моей ладони, желая быть использованным именно так, именно сейчас.
Я занёс его над головой, глядя на увязающего в желе Повешенного с ясностью, лишённой всякого сомнения.
Где-то на дне сознания, в той крошечной части меня, что ещё цеплялась за остатки здравого смысла, звучал слабый, почти неразличимый голос, спрашивающий, что я делаю, осознаю ли я вообще, что собираюсь совершить убийство. Но этот голос тонул в куда более громком, куда более убедительном реве ярости, требовавшем одного — покарать.
За это лицо. За этот шрам. За самый страшный грех, который только можно было совершить против меня.
Он не заметил, должно быть, что желеобразная стена позади меня на мгновение вздрогнула и приоткрылась — тонкой щелью, достаточной для одного отчаявшегося человека, готового броситься в неизвестность вслед за тем, кого он не хотел терять. Лиза, должно быть, увидела, как трещина ещё не успела схлопнуться до конца, когда мы с Повешенным исчезли, и метнулась следом, не раздумывая, не успевая испугаться собственного безрассудства, точно так же, как несколько минут назад бросилась на него с сумкой, не имея ни малейшего шанса на успех, но всё равно бросилась.
И в этот момент что-то обхватило меня сзади.
— Лёша, не надо! — закричал голос, до боли знакомый, полный неподдельного ужаса.