Глава 5. Две карты судьбы
Когда мы подошли к скамейке в конце парка, я услышал, как затихает мир.
Не полностью — это было бы невозможно. Но звуки города стали мягче, отдалённее, как если бы огромный палец нажал на регулятор громкости. Гудение машин, голоса людей, ветер в деревьях — всё это ослабело и отступило куда-то на периферию сознания.
Старуха сидела неподвижно на скамейке, в чёрной одежде, которая выглядела так, будто она была вырезана из самой темноты. Перед ней на скамейке лежали карты — большие, старинные, с позолотой на краях. Её руки медленно перемешивали их, движение было ритмичным, как молитва, которую повторяют бесконечное количество раз.
Она посмотрела на нас, когда мы подошли.
Её взгляд упал сначала на Лизу, потом на меня. И в этот момент я заметил что-то странное. Её морщины. Они были похожи на морщины старика с моста. Не одинаковые — нет, их лица были совсем разные, их черты не совпадали. Но что-то в глубине этих складок, в этом лабиринте кожи, который был расписан временем, было... знакомым.
Как будто это были морщины одной эпохи, одного столетия, одной странной жизни, которую я не мог вообразить.
Но в старике была инородность. В нём было что-то, что не совсем принадлежало этому миру, что казалось вырезанным из другого материала, из другой реальности. Загадка. Тайна. Что-то, что было не совсем человеческим, даже если оно выглядело как человек.
А в старухе этого не было.
Она была человеком. Я был в этом уверен. Её кровь была красной, её кости были костями, её плоть была плотью. Но...
Её возраст.
Как это было возможно? Как человеческое тело могло существовать столько лет? На её лице не было ни одного участка кожи, который бы не был исчерчен временем. Каждая морщина — это была жизнь, каждый бугорок — это была эпоха, каждая впадина — это была смерть чего-то или кого-то. Она была так стара, что казалось, что сама смерть забыла про неё и отпустила её скитаться по миру вечно.
По ощущениям ей была не одна сотня лет.
Может быть, две. Может быть, три. Может быть, больше.
Это было невозможно. Но это было.
Её руки продолжали перемешивать карты. Она не смотрела на нас больше. Её внимание вернулось к картам, к тому танцу, который она выполняла с ними.
Её руки продолжали перемешивать карты. Я не мог отследить, как именно она это делала — её движения были слишком быстрыми, слишком плавными, как если бы она делала это не первый раз, не в тысячный раз, а уже в миллионный раз.
Лиза начала говорить.
Её голос был быстрым, взволнованным, как у человека, который боится, что его не выслушают, что времени будет недостаточно, что ответы ускользнут прямо из его пальцев. Она рассказывала о том, что произошло что-то странное, что нам нужна помощь, что мы не понимаем, что происходит. Её слова не называли меня по имени, не упоминали мой опыт прямо, не связывали историю со мной конкретно. Она была осторожна в формулировках, как если бы боялась произнести неправильное слово и испортить всё.
— Может быть, это какой-то выбор? — говорила Лиза, и её голос содержал надежду, содержал веру в то, что ответ находится совсем рядом. — Я читала, что в древних текстах часто описываются люди, которые отмечены чем-то сверхъестественным. Ангелы, духи, боги — они приходят к обычным людям и говорят: «Ты избран для чего-то большего». Это может быть благословение, это может быть проклятие, но это всегда означает, что этот человек важен для чего-то.
Старуха слушала, но не ответила. Её руки продолжали работать с картами, как если бы она была глухой, как если бы слова Лизы не имели для неё ни малейшего значения. Карты шелестели при каждом движении, издавая звук, похожий на шепот, похожий на голос времени.
— Может быть, это испытание? — продолжала Лиза, и в её голосе была отчаяние, было понимание, что она может потерять мой интерес, что я могу уйти. — Или может быть, это дар? Может быть, этому человеку просто нужна помощь, чтобы понять, что происходит, что это не галлюцинация, что это реально, что он не сходит с ума. Может быть, ему нужно услышать от кого-то компетентного, что это имеет смысл, что это было уже раньше в истории.
Я слушал, как Лиза говорит, и чувствовал, как моя ярость медленно нарастает. Она была права — я нуждался в ответах. Но я не хотел слушать от этой древней женщины, которая выглядела так, как будто она была сделана из пыли и времени. Я хотел, чтобы кто-то молодой, кто-то современный, кто-то, кто понимал этот мир так же, как понимал его я, объяснил мне, что происходит.
Но Лиза была всем, что у меня было сейчас.
Старуха перебила её.
— Достаточно, — сказала она, и в её голосе была такая власть, что Лиза сразу же замолчала, как если бы её отключили.
Старуха посмотрела на меня. Не на Лизу. На меня. Прямо в глаза, прямо на мой светящийся глаз.
— Я знаю, — сказала старуха, и её голос был ровным, спокойным, как голос того, кто просто произносит очевидный факт. — Знаю всё об Алексее. Знаю про мост. Знаю про встречу. Знаю про то, что с тобой произошло.
Это было невозможно.
Лиза не рассказала ей про мост. Она не упоминала встречу. Лиза даже не рассказала старухе историю, которую я говорил Лизе, но старуха знает эти подробности и даже больше.
Как эта старуха знала?
— Как ты... — начал я, но старуха подняла руку.
— Молчи, — сказала она. — Садись и слушай.
И я замолчал, присев рядом на скамейку. Но внутри меня кипел гнев.
Старуха начала доставать карты из колоды. Не все, только несколько. Её пальцы скользили по ним, как если бы она разговаривала с ними, как если бы просила у них разрешения.
Она доставила одну карту и положила её перед собой.
Карта «Императора».
На этой карте было изображение молодого человека в одежде древнего императора. Позади него возвышались горы — высокие, мощные, невозможные. Впереди — современный город, небоскрёбы, улицы, свет. Это был Пекин, но переделанный, трансформированный, как будто этот человек изменил его по своей воле.
— Император уже пробудился, — сказала старуха, и её голос был как пророчество, как констатация факта, как описание того, что уже происходило где-то в мире. — Китай скоро познает гнев небесного мандата.
Что?
Это было... это было полным бредом. Абсолютной чушью. Я не приходил сюда, чтобы слушать про китайских императоров и небесные мандаты. Я приходил за ответами на мои вопросы, за помощью в понимании того, что со мной произошло.
Я посмотрел на карту «Императора» и чувствовал, как во мне начинает кипеть что-то чёрное, что-то очень злое, что-то очень человеческое.
— Что ты несёшь?! — закричал я, вставая со скамейки так быстро, что скамейка чуть не опрокинулась. Мой голос был громким, агрессивным, полным ярости, полным непонимания, полным гнева человека, который стоит перед лицом чего-то, что он не может контролировать. — Мне не нужны твои пророчества про императоров! Мне не интересны твои карты про Китай и мандаты небес! Мне нужно знать, почему мой глаз светится! Почему я вижу... почему я чувствую, что что-то живёт внутри меня, что-то чужое, что-то враждебное!
Мои руки дрожали. Я чувствовал, как мой левый глаз пульсирует в такт с моей яростью, как будто живое существо внутри моей черепной коробки тоже злилось, тоже не понимало, что происходит.
Лиза положила мне руку на плечо, пытаясь успокоить меня, но я не слышал её. Или скорее, я слышал, но не воспринимал. Её голос был далёким, как голос из другого мира.
— Зачем ты рассказываешь мне про Китай и мандаты?! — кричал я, и теперь я обращался напрямую к старухе, смотря ей в эти древние, холодные глаза. — Это не про меня! Я не император! Я не какой-то восточный правитель в золотых одеяниях! Я — человек, который три дня назад стоял на мосту и хотел умереть! Я — никто в глазах мира! Я грязный, я несчастный, я потерял всё! И ты говоришь мне про какого-то китайского императора, про гнев небес, про судьбу и ещё какую-то чушь?!
Моя ярость была полной, была чистой, была почти животной. Я чувствовал её как физическую силу, как огонь, который разрастался в моей груди, который требовал выхода, который требовал разрушения.
— Мне нужны ответы! — кричал я дальше. — Мне нужно знать, что со мной происходит! Мне нужно понять, почему я больше не совсем человек! Почему в моём глазу что-то светит! Почему кажется, что я вижу мир иначе!
Старуха смотрела на меня спокойно, совершенно спокойно, как если бы смотрела на ребёнка, который закатывает истерику, как если бы мой гнев был для неё просто развлечением, просто напоминанием о том, как вели себя люди столетия назад. Её спокойствие только сильнее взбесило меня.
— Отвечай мне! — требовал я. — Отвечай на мои вопросы! Зачем ты говоришь про императоров, если я прошу про себя?!
— Карты не помогут, — сказала она медленно, как если бы каждое слово было отточено, было избрано специально для меня. — Я уже знаю всё. И знала давным давно. Потому что «Жрица» сказала мне. Сказала столетия назад, что когда-нибудь придёт тот, кто будет отмечен. Тот, кто будет «Магом».
«Магом». Это слово висело в воздухе, как удар молота.
Старуха начала доставать ещё одну карту.
На этот раз её движения были медленнее, более осторожные, как если бы она доставала что-то святое, что-то, что нельзя было повредить.
Карта «Мага».
Это был я.
Не похожий на меня, не «молодой человек, который имеет общие черты». Это был я. Идеально. Каждая деталь — волосы, форма лица, острый подбородок, выражение в глазах, светящийся глаз. Это был я с какой-то другой карты, из какой-то другой реальности, но всё же я. Это было невозможно, но это было.
Я не мог дышать.
Мой ум отказывался принимать это. Как художник, который жил столетия назад, мог нарисовать меня? Как он мог знать, что я буду выглядеть точно так? Как это имело смысл в рамках логики, науки, причинности?
— Ты Маг, — сказала старуха, и в её голосе была окончательность, была истина, была судьба, которая была написана намного раньше, чем я родился.
Я смотрел на карту. На мой собственный образ, запечатленный в краске.
И тогда произошло что-то странное. Что-то, что вернуло мне ясность ума, что-то, что вернуло мне мою гордость, мою уверенность, мой ужас перед тем, что я больше не совсем я.
Я посмотрел на карту «Императора», которая всё ещё лежала на скамейке рядом с картой «Мага».
Эта карта. На ней был молодой человек в роскошной одежде, в одежде древнего правителя, с мяньгуань* на голове, которая была сделана с такой тщательностью, что казалась почти живой. На карте был человек, который правил, который контролировал, который имел власть, истинную власть, власть над миром, над людьми, над судьбой. На ней был человек, который был королём, не просто королём, но императором, правителем всего.
А мне дали карту «Мага».
Почему?
Я был королём. Я был красивым, я был нужным, я был центром мира. Я был тем, кто контролировал, тем, кто имел власть, тем, кто заставлял других подчиняться. Даже сейчас, даже после всего, что произошло, даже когда я стоял на краю пропасти, я был королём в своей сущности. Я был тем, кто должен был быть на вершине, на троне, в золотых одеяниях.
Почему моя судьба была отмечена магом, а не императором?
— Это неправильно, — сказал я, и мой голос был холодным, был возмущением, был возмущением человека, который только что понял, что вселенная посмеялась над ним. — Если я избранный, если я отмечен, то почему я «Маг»? Почему не «Император»?
Я указал на карту «Императора», которая лежала рядом со скамейкой, как если бы это была моя карта, как если бы это была моя судьба, которую мне украли.
— Эта карта подошла бы мне гораздо лучше. На ней король, на ней власть, на ней контроль, на ней золото, на ней мир, который клонится перед его волей. Это карта императора, человека, который имеет всё, человека, который контролирует судьбы других, человека, который рождён править.
Я замолчал и смотрел на карту «Императора», и в его чертах я видел то, что я хотел быть, то, чем я был в школе, то, чем я буду снова, если я смогу.
— Я не должен быть «Магом», — прошептал я, и в моём голосе была боль, была ярость, была отчаяние. — Я должен быть «Императором».
Старуха рассмеялась.
Это был смех, который был как ржавый металл, как льдистый дождь, как звук, который щёлкал в мозгу и создавал боль. Её смех был смехом того, кто знает что-то, чего я не знаю, кто видит картину целиком, в то время как я вижу только один кусок.
— Ты думаешь, что я обманула? — спросила старуха, и в её голосе было веселье, было понимание, было знание. — Что я нашла карту, которая выглядит как ты, и решила выдать тебя за «Мага», чтобы казаться более мудрой? Что это совпадение?
Она продолжала смеяться, и этот смех давил на меня, как физическая сила.
Лиза взяла мою руку и начала шептать:
— Лёша, пожалуйста, слушай её, может быть, это имеет смысл, может быть...
Но я не слушал её.
Я был в ярости, я был запутан, я был потрясён. Это было невозможно. Это было сумасшедшим.
Старуха встала.
Медленно, как если бы каждый сустав требовал колоссального усилия, как если бы гравитация была слишком тяжела для её древних костей.
Она встала и посмотрела на меня.
Её взгляд был давящим, был всеобъемлющим, был требующим, чтобы я смотрел, чтобы я видел, чтобы я понимал.
И потом она исчезла.
Не ушла. Не убежала. Просто исчезла, как тень, которая прошла сквозь стену, как дым, который рассеялся на ветру, как сон, который рассеялся при пробуждении.
На скамейке осталась только одна карта.
Карта «Мага».
Она лежала перед нами, и я смотрел на мой собственный образ, запечатленный в краске и картоне, и не понимал ничего. Мой ум был в хаосе, был в замешательстве, был не в состоянии обработать то, что передо мной.
Лиза прижалась ко мне, её рука нашла мою руку и сжала её. Её пальцы были холодными, дрожащими.
— Ты видел это? — спросила она шёпотом, и в её голосе была смесь ужаса и удивления. — Как она исчезла? Она просто... исчезла.
Я не ответил. Не мог ответить.
Я просто смотрел на карту, на мой светящийся глаз, запечатленный в краске, на моё молодое лицо, на выражение в глазах, которое было выражением человека, который только что понял что-то огромное, что-то страшное.
На то, что я был, и на то, чем я стал.
Я был «Магом».
Это было написано на карте, это было сказано старухой, это было отмечено светом в моём левом глазу. Я был Магом — каким бы ни было значение этого слова, каким бы ни был мой путь, какой бы ни была моя роль в этой игре, которую я не выбирал, в которую меня втянули.
И я не понимал, что это означало.
Я не знал, что такое «Маг». Я не знал, какие силы это давало. Я не знал, какую цену это требовало. Я не знал ничего, кроме того, что я был выбран для чего-то, и что выбор этот был сделан давно, может быть, ещё до того, как я родился, может быть, столетия назад, когда я был кем-то другим, в другой жизни.
Но я знал одно — я должен был найти остальных. Я должен был найти двадцать одного, которые были нарисованы на картах, которые были выбраны так же, как был выбран я, которые носили на себе отметки архетипов, которые были частью чего-то большого, чем я не мог вообразить.
И я должен был найти этого Императора.
Потому что чувствовал это интуитивно, чувствовал это кровью, чувствовал это светом в моём глазу — что он был ключом, что его путь был переплетён с моим, что нам суждено было встретиться, столкнуться, может быть, объединиться или уничтожить друг друга.
Я нагнулся и взял карту «Мага» со скамейки.
Она была тёплой, как живая, как если бы её только что держала в руке живая женщина, как если бы старуха передала мне свою энергию, свою власть, свой долг.
И я понимал, что моя жизнь только что сломалась и перестроилась в совершенно другом порядке. Что грани между моей волей и волей других размылись. Что я больше не был просто красивым парнем из провинции, который потерял всё и решил умереть на мосту.
Я был больше, чем это.
Я был избранным.
Я был «Магом».
И это было гораздо хуже, чем я когда-либо мог вообразить. Потому что корона не так давит, как проклятие, и трон не так холоден, как судьба, которая была записана для тебя задолго до твоего рождения.
Мяньгуань* — это традиционный церемониальный головной убор императоров и высшей знати в древнем Китае, который надевался исключительно для проведения важнейших государственных ритуалов и жертвоприношений.