Глава 21. Шрамы
Я прыгнул в трещину, ориентируясь на единственную ясную цель — точку максимально близкую к дверному проёму подсобки, — и пространство вокруг меня послушно, хоть и с заметным усилием, вытолкнуло меня наружу в паре метров от нужного места.
Ноги несли меня вперёд быстрее, чем успевала осмыслить боль, пульсирующая в животе и плече одновременно, — я забежал внутрь тесной, захламлённой комнаты, заваленной картонными коробками и какими-то ящиками, назначение которых я даже не пытался разгадать, схватил Лизу на руки, ощущая пугающую лёгкость её обмякшего тела, слишком лёгкого, слишком безвольного для человека, который просто спит, и без раздумий кинул её в раскрывшуюся передо мной трещину.
Сам я прыгнул следом мгновение спустя, не позволяя себе даже секунды промедления.
Внутри собственного пространства — истощённого, сжавшегося, но всё ещё узнаваемого — я снова подхватил Лизу, прижимая её к себе одной рукой, и захромал в сторону выхода, ориентируясь на смутное, интуитивное ощущение направления, которое уже не раз меня выручало.
Глаз горел так, будто внутри него медленно вращали раскалённый прут. Рана в животе тянула с каждым шагом, а простреленное плечо превратилось в один сплошной, пульсирующий очаг боли, — но я держался, стиснув зубы, потому что альтернативы попросту не существовало.
Трещина выбросила меня прямо за спиной Гектора.
— Мы отходим! — закричал я, срываясь на хрип. — Беги тоже, слышишь?!
Гектор развернулся, увидел Лизу у меня на руках — её безвольно свисающую голову, кровь, пропитавшую мою куртку насквозь, — и что-то в его лице изменилось, стало жёстче, решительнее, будто вид раненой Лизы окончательно убедил его в том, что время осторожных, точечных ударов закончилось.
Он резко взмахнул руками.
Я не видел, что именно произошло дальше, — всё моё внимание было приковано к тому, чтобы не выронить Лизу и не потерять сознание самому, — но я услышал, как раздался оглушительный треск, а следом за ним что-то похожее на серию коротких, сухих взрывов, будто десятки петард сработали одновременно. Деревянные доски, из которых была сколочена почти вся закусочная, начали буквально разрываться от жара, выбрасывая фонтаны искр и щепок во все стороны, а волна раскалённого воздуха толкнула меня в спину, будто чья-то невидимая ладонь подгоняла к выходу.
Гектор хмыкнул удовлетворённо, окинув быстрым взглядом занимающееся позади нас пламя, и рванул следом за мной к выходу.
Мы вылетели в переулок, и холодный вечерний воздух ударил мне в лицо с почти отрезвляющей силой, на мгновение перебивая даже боль, пульсирующую по всему телу.
— Куда бежим? — выдохнул я, с трудом удерживая темп, задаваемый Гектором.
— В отель, — бросил он через плечо. — Перевяжемся, а потом сразу в аэропорт. Иначе нам не поздоровится.
Я побежал следом, пытаясь совместить скорость с тяжестью Лизы на руках, чувствуя, как с каждым шагом рана в животе отзывается новой вспышкой боли, и, преодолевая одышку, всё же спросил:
— Почему не в больницу?
— Я знаю, кто этот человек с золотыми зубами, — ответил Гектор, не сбавляя темпа, его дыхание оставалось на удивление ровным даже сейчас. — Просто так нам не позволят остаться в стране, чтобы залечить раны. Он один из глав отрядов Триады — из тех, кого даже Интерпол разыскивает не первый год. В любой больнице у него достаточно связей, чтобы узнать о нашем появлении раньше, чем нас успеют перевязать.
Я не стал спрашивать, откуда у бывшего немецкого прокурора подобная осведомлённость о китайской организованной преступности, — на это попросту не было ни сил, ни времени, а часть меня подозревала, что ответ всё равно окажется куда сложнее простого объяснения, ещё одной запертой дверью в его прошлом, к которой у меня пока не было ключа. Вместо этого я задал вопрос, который казался мне куда более важным.
— Почему на нас вообще напали? — спросил я.
— Похоже, кто-то из избранных или связанных с ними организаций уже раскрыл наше существование, — сказал Гектор, — и теперь охотится на конкурентов, пока те ещё слабы и уязвимы.
Я вспомнил слова бандита с золотыми зубами — то, как он выкрикнул перед атакой что-то про женщину из Индии с рыжими волосами, будто это имя должно было объяснить всё происходящее. Культ, который мы видели мельком в новостной сводке на экране телефона Лизы, оказался не случайным курьёзом, а частью куда более масштабной и организованной охоты — той самой, что уже дотянулась до преступного мира в другой стране, связав людей, которые никогда прежде не должны были пересечься.
Мысль о том, что кто-то методично выискивает избранных именно для того, чтобы их устранить, а не завербовать, добавляла новый, куда более тревожный слой к и без того запутанной картине происходящего.
Мы пробежали мимо ресепшена отеля, не останавливаясь, — я мельком заметил, как девушка за стойкой, увидев нас в крови, растрёпанных, с явными признаками только что пережитого насилия, тут же схватилась за телефон, набирая номер трясущимися пальцами, но не сделала ни малейшей попытки нас задержать или преградить путь. Судя по всему, годы работы в подобном отеле научили её, что в некоторых ситуациях безопаснее просто дать постояльцам пройти, запомнив номер комнаты для последующего разбирательства, чем пытаться геройствовать самой.
Мы ворвались в номер, и я опустил Лизу на кровать со всей возможной осторожностью, которую позволяли мои трясущиеся руки, — простыни тут же начали пропитываться кровью, расползающейся тёмным, влажным пятном под её телом.
— Я окажу ей первую помощь, — сказал Гектор, доставая из своей сумки аптечку с той быстротой, что выдавала многолетний опыт обращения с подобными ситуациями. — Но гарантировать ничего не могу.
— Она не должна умереть, — сказал я резко, чувствуя, как внутри поднимается что-то похожее на панику, куда более острую, чем всё, что я испытывал за сегодняшний день. — Это из-за нас она пострадала. Это наша вина.
Гектор не ответил на упрёк — просто молча кивнул на аптечку, велев мне достать бинты, и принялся обрабатывать рану на животе Лизы, а следом — её явно сломанную, неестественно вывернутую руку, действуя быстро, но при этом на удивление бережно для человека, только что выжегшего половину закусочной.
Её состояние выглядело пугающе — бледная кожа, поверхностное, прерывистое дыхание, губы, потерявшие всякий цвет, — но адреналин, до этого державший меня на плаву, начал стремительно иссякать, уступая место всей той боли, что я сдерживал последние полчаса. Каждый вдох теперь отдавался острой вспышкой в животе, а плечо пульсировало в такт сердцебиению с таким постоянством, что я начал терять счёт времени.
Я сел на край кровати и начал перевязывать себя сам — сначала живот, туго стягивая бинт вокруг раны, шипя сквозь зубы от каждого движения, потом плечо, морщась от боли, требовавшей задействовать простреленную руку куда активнее, чем хотелось бы.
— Что ты почувствовал, — спросил вдруг Гектор, не отрываясь от работы над Лизиной рукой, — когда убил тех двоих?
Вопрос застал меня врасплох — не своей прямотой, а тем, насколько буднично он прозвучал, будто Гектор интересовался погодой, а не тем, каково это — оборвать чужую жизнь.
— Ничего особенного, — сказал я после короткой паузы, честно пытаясь вспомнить хоть что-то, помимо самого физического ощущения. — Просто клинок входил в плоть. И всё. Ни вины, ни страха, ни даже облегчения. Как будто это сделал не совсем я.
Я сам удивился, насколько правдиво это прозвучало, — я действительно не чувствовал ничего похожего на то, что, по идее, должен чувствовать человек, впервые лишивший кого-то жизни. Ни отвращения, ни тошноты, ни того самого чувства, которое, как я слышал, преследует людей годами после подобного. Только пустота — ровная, безучастная пустота там, где, по всей видимости, должны были быть эмоции.
Гектор замолчал.
Я видел, как что-то в его лице помрачнело — не осуждение, не страх, а нечто более сложное, похожее на разочарование, смешанное с тревогой, — и он цокнул языком, но никак не прокомментировал мой ответ вслух. Вместо этого он просто продолжил бинтовать Лизу, сосредоточенно, методично, будто мои слова требовали более долгого обдумывания, чем он готов был мне сейчас предложить, будто он знал что-то, чем пока не спешил делиться.
Закончив с перевязкой, Гектор поднялся и одним движением сбросил с плеч свой белый плащ.
Тот рухнул на пол с неожиданно тяжёлым, глухим стуком — куда более тяжёлым, чем позволяла предположить обычная ткань, будто в подкладку было вшито что-то весомое, металлическое. Плащ оказался изрешечён пулями, местами прожжён насквозь, свисая рваными, обугленными лохмотьями, — и я невольно подумал, сколько же слоёв, помимо видимого белого шёлка, скрывалось в этой одежде, чтобы выдержать хотя бы часть сегодняшнего боя.
Затем Гектор снял перчатки — обе, полностью, впервые на моей памяти открыв руки целиком.
Синего пламени не было. Не было вообще никакого свечения — только кожа, покрытая густой сетью шрамов такой тяжести, что казалось, будто эти руки когда-то держали в раскалённом чугуне не одну минуту, а несколько суток подряд. Рубцы переплетались друг с другом, разной толщины, разной глубины, будто на этих ладонях записана была целая история боли, растянувшаяся на годы, — старые, побелевшие от времени шрамы соседствовали с более свежими, розоватыми, будто повреждения накапливались слоями, одно поверх другого, десятилетиями.
Я невольно замер, разглядывая эти руки, — настолько они контрастировали с тем спокойным, отточенным профессионализмом, с которым Гектор всегда держался, с той идеально выверенной уверенностью, за которой он прятал, судя по всему, куда более тяжёлое прошлое, чем я успел себе представить.
— Где свечение? — спросил я. — И что у тебя с руками?
Гектор посмотрел на меня усталым, тяжёлым взглядом — впервые за всё время нашего знакомства он выглядел действительно измождённым, лишённым привычной уверенности, будто бой вытянул из него не только силу, но и часть той маски, которую он носил постоянно.
— Шрамы появились ещё до того, как я получил силу, — сказал он ровно, без малейшего желания развивать тему дальше. — Моя способность здесь ни при чём. А свечение пропало, потому что я исчерпал почти весь резерв в этой драке.
Я хотел спросить, откуда взялись эти шрамы, если не от огня, — какая жизнь могла оставить подобные отметины на руках человека, который когда-то работал прокурором, — но что-то в его тоне, в том, как резко он произнёс последнюю фразу, подсказывало, что сейчас не время для подобных расспросов. Вместо этого, пока мы оба ещё оставались в этом относительно спокойном промежутке между катастрофами, я решил задать вопрос, который давно вертелся у меня на языке, — не потому что момент казался удачным, а потому что я больше не был уверен, что удачный момент вообще когда-нибудь настанет.
— А что там с контрактом? — поинтересовался я.
Гектор развернулся ко мне, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на усталое, почти горькое изумление, будто мой вопрос был последней каплей в и без того переполненной чаше сегодняшнего дня.
— Ты серьёзно считаешь, что сейчас подходящее время для этого разговора? — спросил он, и в голосе его прозвучало нечто среднее между усталостью и невольным, вымученным весельем.
Я хотел было настоять — сказать, что времени у нас, возможно, будет ещё меньше, чем кажется, что откладывать важные вопросы до идеального момента означает никогда их не задать, — но не успел произнести ни слова.
В дверь громко постучали, три коротких, требовательных удара, от которых, казалось, содрогнулась вся комната.
— Откройте! Полиция! — послышалось из-за двери.
Мы с Гектором переглянулись.
В его глазах я увидел то же самое, что, должно быть, отражалось в моих собственных, — мгновенный, лихорадочный расчёт всех возможных путей отступления, взвешивание того, сколько времени у нас осталось прежде, чем дверь высадят, и что вообще можно успеть сделать с раненой девушкой на руках и телами, оставшимися дымиться в закусочной в паре кварталов отсюда.