Глава 32. Бодхи
Эмма сидела в своей тесной, однокомнатной нью-йоркской квартире, глядя на огромную доску, установленную у противоположной стены и увешанную десятками заметок, фотографий и вырезок из газет, скреплённых красной нитью в замысловатую, только ей понятную паутину связей. В самом центре доски, выведенное жирным маркером, чернело число: 241.
Она долго смотрела на эту цифру, не моргая, обводя её взглядом снова и снова, будто ожидая, что число само по себе подскажет ей следующий шаг, что где-то между двойкой и единицей прячется ответ на вопрос, который она не решалась сформулировать даже наедине с собой, а затем поднялась и подошла к окну, задёрнутому наполовину выцветшей шторой.
Город внизу тонул в хаосе. По улице, прямо под её окнами, катилась пьяная драка — двое мужчин, размахивая бутылками, кричали друг на друга что-то про бессмысленность жизни без выпивки, а вокруг них уже собиралась толпа, подначивающая обоих на новые удары, снимающая происходящее на телефоны вместо того, чтобы разнимать дерущихся. За последние недели подобные сцены стали привычным фоном города, который когда-то гордился своей упорядоченностью, а теперь трещал по швам под грузом собственного, добровольно взращённого запрета.
На заднем плане тихо бормотал телевизор, повторяя одну и ту же сводку по кругу: власти по-прежнему разыскивают серийного убийцу, оставляющего на месте преступлений огромную букву «Е», число жертв которого перевалило за двести сорок и продолжало расти с пугающей регулярностью, примерно по десятку тел в сутки. Общей чертой всех погибших неизменно оказывалось алкогольное опьянение — и потому граждан настоятельно просили воздержаться от выпивки хотя бы на людях, пока преступника не поймают, что, судя по сцене под окном, помогало плохо.
Эмма усмехнулась — коротко, невесело, тем смехом, что появляется у человека, слишком долго работавшего в одиночку и слишком хорошо понимающего пределы собственных возможностей.
— Так я буду ловить алкоголиков всю оставшуюся жизнь, — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, разве что собственному отражению в тёмном стекле окна, — если убивать их по одному, по два за ночь, пока город тонет в них быстрее, чем я успеваю их находить. Но что, если мне поможет такой же избранный, как я сама... Кто-то, кто уже успел набить руку на подобных делах. Да и контракт сам этого требует, если подумать как следует, а не жаться по углам, довольствуясь мелкой, местечковой охотой.
Она подошла к доске и одним движением перевернула её, металлическая рама скрипнула на несостоявшихся петлях.
На обратной стороне была приколота карта Азии, испещрённая пометками, стрелками и обрывками газетных вырезок, скреплённых булавками. Над Китаем красовалась короткая подпись, выведенная тем же жирным маркером: «Война, силы — земля?». Над Индией — другая, обведённая двойным кругом: «Культ, силы — ?».
— Индия куда интереснее, — сказала она, разглядывая карту с прищуром, постукивая ногтем по обведённой пометке, будто уже принимая окончательное решение.
***
Мы по-прежнему стояли на крыше, глядя вниз, на пустующую трибуну, вслушиваясь в нарастающий гул толпы, который, казалось, набирал силу с каждой минутой ожидания, когда пол сцены внезапно разошёлся с протяжным механическим скрежетом, и из открывшегося проёма медленно поднялась платформа с одинокой фигурой на ней.
Женщина с рыжими, почти багровыми косами.
Её лицо было по-настоящему красивым — настолько, что даже Гектор, обычно невозмутимый, на мгновение задержал взгляд дольше необходимого. Глаза её были красными, как у всех местных фанатиков, — но с одним отличием: внутри каждого зрачка, если приглядеться, крутилась тонкая розовая спираль, будто миниатюрная галактика, заключённая в человеческую радужку.
В руке она держала посох — длинный, тёмного дерева, увенчанный резным навершием, испещрённым письменами, стёршимися от бесчисленных прикосновений за века, если не тысячелетия использования.
— Посох Шести миров, — прошептала Лиза рядом со мной, широко раскрыв глаза, в которых читалось не только узнавание, но и неподдельный, почти академический восторг. — Легендарный посох самого Будды. Я думала, это просто миф, красивая метафора из сутр, а не реальный предмет.
Женщина заговорила на хинди — слова разносились над толпой с той же нечеловеческой силой, что мы слышали ещё в трансляции, теперь усиленной стократно самим фактом личного присутствия, — а затем резко ударила посохом о сцену.
От точки удара во все стороны стремительно расползлись волны — не звуковые в привычном смысле, а красные, светящиеся, отчётливо видимые глазу, будто сам звук обрёл цвет и форму, растекаясь над морем голов концентрическими кругами, каждый следующий шире и бледнее предыдущего. Я никогда прежде не видел ничего подобного — ни в трещинах, ни в пламени Гектора, ни в чём-либо ещё, с чем успел столкнуться за последние недели.
Рядом со мной послышалось тихое бормотание, едва различимое сквозь гул толпы внизу.
Я повернул голову — и увидел, что глаза Лизы стали такими же ярко-красными, как у тысяч людей внизу, а губы её беззвучно шевелились, повторяя слова на языке, которого она никогда не изучала.
Внутри у меня что-то оборвалось — быстрое, острое, почти незнакомое чувство, куда более паническое, чем я готов был признать даже самому себе в этот момент.
Я тут же посмотрел на Гектора — с ним всё было в порядке, ни малейшего следа воздействия, он стоял так же спокойно, как и минуту назад, разглядывая происходящее с прежней собранностью.
— Похоже, её сила не действует на избранных, — сказал Гектор, наблюдая за Лизой с профессиональной, отстранённой оценкой человека, привыкшего анализировать даже самые тревожные ситуации без лишних эмоций.
— Мне похер на теории, — отрезал я, чувствуя, как голос срывается на резкость. — Один из нас попал под влияние. Надо что-то делать, а не рассуждать о механике этой дряни.
— Пока она на сцене, мы ничего не сможем ей сделать, — сказал Гектор, не повышая тона в ответ на мою вспышку. — Нужно спуститься и схватить её, когда она закончит проповедь. Штурмовать сцену на глазах у миллиона фанатиков — не лучшая идея, даже для нас.
Договорить он не успел — три громких удара посоха о сцену подряд разорвали воздух, а следом — низкий, вибрирующий гул, прокатившийся по всей площади, отозвавшийся дрожью даже в досках крыши под моими ногами.
Лиза, всё ещё бормоча что-то на хинди, вдруг резко переключилась на русский, и голос её при этом изменился до неузнаваемости — глубже, ровнее, лишённый всякой привычной мне интонации.
— Подождите, дорогие гости, — произнесла она чужим, не своим тоном, глядя при этом не на меня, а куда-то сквозь меня, точно так же, как смотрели все местные, одержимые этим культом, — с вами я поговорю после, а пока отпущу вашу подружку. Приходите за сцену без оружия через сорок минут — меня заменят на проповеди мои ученики, и мы поговорим об Ордене.
Лиза отшатнулась, схватившись за голову, и застонала, покачнувшись так, что я едва успел придержать её за плечо.
— Я слышала чужие голоса, — прошептала она, моргая, дыхание её сбивалось, будто она только что вынырнула из-под толщи воды. Глаза её вновь стали обычными, карими, испуганными, но уже собственными.
— Мощный контроль над разумом, — сказал я, всё ещё придерживая её за плечо чуть дольше, чем того требовала необходимость, — раз действует на такое количество людей одновременно, да ещё и позволяет говорить их устами напрямую, подчиняя себе не только тело, но и голос. Но зачем ей это — непонятно.
Мы с Гектором решили спускаться тем же способом, что и прежде, — я усадил обоих в карман, но на этот раз выбрал не бег по воздуху, а короткие прыжки внутрь трещин и обратно наружу, шаг за шагом, короткими перебежками сквозь тонкие разломы, возникавшие и схлопывавшиеся за спиной. Медленнее, зато незаметнее — последнее, что нам сейчас было нужно, это очередная волна изумлённых криков, способная привлечь внимание охраны раньше времени.
Мы пробрались под сцену — тесный, неожиданно роскошный лабиринт коридоров, отделанных шёлковыми драпировками и благовониями, совершенно не вязавшийся с образом нищенствующих монахов с листовок, — где нас встретили пятеро мужчин в робах с вышитым на груди изображением красного глаза, идентичного тому, что горел в зрачках самой женщины.
— Скоро пророк спустится к вам, — сказал один из них на чистом, почти безупречном английском, кланяясь с той же механической, отрепетированной покорностью, что я уже видел на привокзальной площади.
Нас усадили в кресла, обитые тёмным бархатом, и предложили чай на подносе с затейливой серебряной чеканкой, но Гектор коротко отказался за всех троих:
— Мы ничего здесь не едим и не пьём.
Служители не стали настаивать, лишь молча склонили головы и отступили к стенам, застыв там подобно статуям, ничем не выдавая своих истинных мыслей, если таковые у них вообще ещё оставались.
Спустя тридцать минут женщина действительно спустилась к нам, и полог у входа мягко колыхнулся, пропуская её внутрь без единого звука шагов.
Вблизи она оказалась ещё красивее, чем издали, — точёные, почти фарфоровые черты лица, гладкая, будто не тронутая временем кожа, — но её рост меня откровенно удивил. От силы сто пятьдесят пять сантиметров, что на сцене совершенно не читалось за счёт платформы и посоха, визуально добавлявших ей внушительности, которой она была лишена в реальности. Рядом с Гектором, возвышавшимся над ней подобно башне, она выглядела скорее его дочерью, чем взрослой женщиной, способной подчинять волю сотен тысяч людей одним ударом посоха о землю, — а сам посох, который она держала с такой лёгкостью, будто он ничего не весил, казался вдвое выше её самой, нелепо, почти комично несоразмерным её хрупкой фигуре.
Минуту мы разглядывали друг друга в упор — она нас, мы её, — взвешивая, оценивая, оба лагеря пытались считать друг с друга то, что скрывалось за внешностью, прежде чем женщина подняла ладонь в приветственном жесте, унизанную тонкими золотыми кольцами.
— Меня зовут Бодхи, — сказала она с мягкой, безмятежной улыбкой, ничуть не вязавшейся с масштабом того, что происходило снаружи, на площади. — Рада приветствовать других избранных на моей лекции. Не каждый день ко мне заглядывают гости издалека, да ещё и со своей собственной картой в кармане.
Гектор представился первым, коротко, по-деловому, а затем спросил без обиняков:
— Какая у вас карта?
Бодхи, не выказав ни малейшего удивления столь прямым вопросом, подошла к дивану, стоявшему в дальнем углу шатра, и достала из расшитой бисером сумочки картон, протягивая его нам с той же лёгкостью, с какой показала бы фотографию из отпуска.
Карта «Дьявола» — с теми же красными глазами и розовой спиралью, растянутой на всю поверхность изображения, поглощающей собой едва ли не весь фон, выполненная в стиле, напоминающем древние индийские настенные росписи, с той же плоской, ритуальной геометрией фигур, что я видел на фресках в учебниках истории.
— Теперь ваша очередь, — сказала она, склонив голову набок, её улыбка не дрогнула ни на миллиметр.
Я вдруг вспомнил, что не проверял собственную карту с самого Китая, — слишком много всего произошло за эти дни, слишком мало было поводов остановиться и заглянуть в карман, — и торопливо достал её, чувствуя лёгкое беспокойство от того, что именно я могу там увидеть.
Поза на изображении почти полностью совпадала с классическим образом Мага, каким я видел его в той книге для чайников в библиотеке, — рука поднята, за спиной проступал едва заметный контур знака бесконечности. Но было кое-что ещё, от чего у меня похолодело внутри, куда сильнее, чем от одной лишь трансформации позы.
Улыбка на моём собственном, нарисованном лице теперь тоже источала слабый фиолетовый свет — в точности как у той фигуры из моих снов, с тем же нечеловеческим, лишённым тепла изгибом губ.
Я протянул карту Бодхи, стараясь не выдать голосом охватившую меня тревогу.
— Алексей, из России, — сказал я. — Моя карта — Маг.
Гектор молча продемонстрировал свою — карту «Повешенного», всё ещё хранящую следы недавних, суровых испытаний последних недель прямо на своей поверхности.