Глава 38. Луна
Я медленно подошёл к тому, что осталось от Бодхи.
Площадь вокруг всё ещё дышала смертью. Сотни тел лежали на плитах в нелепых позах — кто-то ничком, кто-то скорчившись, кто-то с открытыми красными глазами, в которых уже не было спиралей, только пустота. Ветер лениво шевелил красные флаги над трибуной. Где-то на окраинах площади ещё доносились редкие крики и топот ног — те, кто не попал под гипноз, наконец поняли, что можно бежать. Воздух был тяжёлым от запаха крови, гари, благовоний и человеческой мочи. Солнце светило слишком ярко для такого места.
На плитах перед собой я видел обугленную, смятую кучу ткани, золотых колец и тонких цепочек. Запах гари здесь был гуще. Копьё лежало чуть в стороне, всё ещё слегка вибрируя остаточным фиолетовым светом. Я наклонился, поднял его и несколько секунд просто смотрел на останки.
Внутри поднималось холодное, почти брезгливое удовлетворение.
— Ты была слаба и жалка, тварь, посмевшая на меня напасть, — сказал я тихо, почти спокойно. Голос прозвучал так, будто я говорил с грязью на подошве. — Думала, что можешь стоять наравне с королём? Жалкая актриса с посохом и толпой марионеток. Даже умереть толком не смогла. Просто схлопнулась. Как и должна была.
Я сплюнул на плиты рядом с кучей ткани. Слюна смешалась с пеплом. Потом пошёл в сторону Гектора, переступая через чьи-то вытянутые руки.
Он сидел на земле среди осколков и пепла, отряхивая чёрные хлопья с рук и обгоревших рукавов золотой робы. Ткань местами полностью обуглилась и крошилась. Лицо было перепачкано сажей. Маска лежала рядом, треснувшая пополам. Гектор поднялся тяжело, будто каждый сустав напоминал о недавней слабости, когда сила почти полностью ушла. Подхватил маску, швырнул её на плиты и с силой наступил ногой. Фарфор хрустнул, разлетевшись в мелкие белые осколки, которые тут же смешались с пеплом и кровью. Медленно повернулся в сторону девушки с белым глазом.
Эмма шла навстречу, вытирая нож о край чёрной футболки. Лезвие было всё в крови — тёмной, уже подсыхающей, чужой. Она даже не смотрела по сторонам. Площадь с сотнями упавших тел, запах смерти, крики где-то далеко — для неё это было просто фоном. Обычным рабочим днём. Её белый глаз отражал солнце, как мёртвая луна.
— Пришлось очень долго ждать, пока этот парень добьёт раненую суку, — сказала она по-английски, остановившись в нескольких шагах. Голос был ровным, но с лёгкой усталой издёвкой. — Я уж думала, придётся самой заканчивать. Слишком медленно вы работаете.
Гектор ответил спокойно, но в тоне уже слышалась сталь человека, который слишком долго сидел в зале суда и слишком хорошо знал, как звучат оправдания убийц:
— Тебе стоит успокоиться. Назови свою карту. И свои цели. Прямо сейчас. Если ты та самая убийца из США… я не хочу иметь ничего общего с грязной преступницей. И тем более — заключать с ней союзы.
Эмма фыркнула. Белый глаз сверкнул.
— Я — Луна. Цель была простая: либо заиметь союзницу в лице Бодхи, либо устранить соперницу. — Она провела ножом по ткани ещё раз, будто привычным жестом, от которого кровь только сильнее въелась в пальцы. — Я увидела в ней не культистку. Я увидела наркодилера. Она продавала смерть своим последователям. Пусть даже не хотела этого осознанно. Раздавала им сладкий яд под видом просветления. Все зависимые должны погибнуть. И не мешать обычным людям жить.
Она сделала шаг ближе. Голос начал дрожать, набирать силу, становиться выше, почти детским в своей ярости. Руки слегка тряслись.
— Наркоманы. Алкоголики. Это опухоль общества. Гниющая, расползающаяся опухоль. Моя цель — лишить мир этой опухоли. Заставить всех зависимых бояться употреблять снова. Знать, что существует Эмма. Что она придёт. А тех, кто только хочет попробовать… отпугнуть навсегда. Чтобы даже мысль об этом вызывала страх. — Она почти кричала теперь, глаза блестели нездоровым блеском, голос срывался. — Эти люди убивают окружающих своими действиями! Каждый день! Своей слабостью, своей грязью, своим безразличием к тем, кто рядом! Они разрушают семьи! Они оставляют детей голодными! Они превращают близких в тени! Я видела это! Я…
Гектор поднял ладонь.
— Прекрати.
Он произнёс это тихо, но достаточно жёстко, чтобы она замолчала на полуслове. На лице Гектора было откровенное недовольство. Брови сведены, уголки губ опущены. Он смотрел на неё так, будто уже жалел, что вообще завёл этот разговор. Бывший прокурор и действующая маньячка стояли друг напротив друга среди трупов, и воздух между ними был плотным от взаимного отвращения.
Внутри, я знал, у него сейчас крутились совсем другие мысли. Рациональные. Холодные. Она, по крайней мере, лучше Бодхи. Не хочет убивать невинных. Пока. Но что будет потом — неизвестно. Границы у таких людей всегда плывут. Сегодня «зависимый». Завтра — «тот, кто может стать зависимым». Послезавтра — любой, кто просто слабый.
— Я понял твою «позицию», — сказал Гектор с заметным сарказмом. Слово «позицию» он произнёс так, будто держал его щипцами. — Но я не хочу быть ни союзником, ни врагом с той, в ком не могу быть уверен. Если ты уже убивала «виновных»… ты сделаешь это снова. И границы тех, кто виновен, будут размываться с каждым днём. Сегодня алкоголик. Завтра курильщик. Послезавтра — тот, кто просто выпил бокал вина на день рождения. А потом — любой, кто тебе просто не понравится. Кто напомнит о чём-то личном.
Эмма дёрнулась, будто её ударили по лицу.
— Это не так! — голос сорвался на почти детский крик. — Я не сумасшедшая! Я вижу разницу! Я знаю, кого надо! Я…
Пока они говорили, я стоял на коленях рядом с Лизой.
Плиты под нами были холодными и липкими. Она всё ещё была без сознания. Лицо в синяках, губа рассечена, на шее тонкая красная линия от ножа Бодхи — почти аккуратная, будто проведённая линейкой. Я осторожно, почти бережно перевязал самые глубокие ссадины обрывками своей робы, которые ещё оставались целыми. Пальцы дрожали чуть сильнее, чем должны были. Кровь на её виске уже подсохла. Потом снял с себя тяжёлую золотую ткань — ту самую, в которой я только что играл святого перед толпой — и накинул на неё. Она была лёгкой. Слишком лёгкой. Голова безвольно упала мне на руку.
В голове крутилось одно и то же, тяжёлое и липкое.
Моя подчинённая пострадала из-за меня. Из-за этой твари Бодхи. Из-за того, что я привёл её сюда. Из-за того, что позволил ей остаться рядом, когда должен был отправить прочь ещё вчера. Лиза не избранная. У неё нет силы. Нет карты. Нет ничего, кроме глупой, упрямой привязанности ко мне. Ей не место среди нас. Здесь её будут использовать, бить, держать ножом у горла снова и снова. Будут делать из неё приманку, щит, инструмент давления. Будет безопаснее, если она будет где-то далеко. Где-то, где до неё не дотянутся ни Апостолы, ни другие карты, ни я сам. Где она сможет просто жить, не зная, что такое трещины и красные глаза.
Я затянул узел на импровизированной повязке чуть сильнее, чем нужно, и тихо выдохнул.
Эмма тем временем ответила Гектору уже тише, но с отчаянием, которое пробивалось сквозь каждое слово, будто она тонула и хваталась за воздух:
— Я готова поклясться. Только зависимые от алкоголя и наркотиков. Больше никого. Никогда. Мне нужны союзники. Я не… я не могу одна. Мир слишком большой. Их слишком много. Я убиваю по одному, по два за ночь, а их тысячи. Десятки тысяч. Я не успеваю. Мне нужна помощь. Хоть какая-то.
Гектор покачал головой. Медленно. Тяжело. Как человек, который уже тысячу раз слышал похожие клятвы в зале суда.
— Твои действия опрометчивы. И явно не единственный вариант противодействия этому явлению. Можно действовать по закону. Через системы. Через суды. Через полицию. Через…
— Ты не понимаешь! — Эмма снова повысила голос. Он дрожал, почти плакал, срывался на высокие ноты. — Ты не понимаешь, на что способны наркоманы и алкоголики! Что они делают с семьями! С детьми! С собой! Я видела! Я видела, как они превращают живых людей в трупы заживо! Я…
Гектор перебил её резко, почти зло. Голос бывшего прокурора резал воздух, как лезвие:
— Мне прекрасно известно, что делают такие преступники. Я видел достаточно тел. Достаточно разрушенных жизней. Достаточно отчётов с фотографиями, от которых тошнит даже следователей. И мне также известно, что «наркоманы» — очень широкий круг людей. К ним можно отнести даже курильщиков. Даже тех, кто пьёт по праздникам. Даже тех, кто просто слабый. Где ты проведёшь черту, Луна? Где именно? И кто дал тебе право её проводить? Ты сама. Только ты. И это уже делает тебя опасной.
Эмма стиснула зубы так сильно, что желваки ходили под кожей. Белый глаз казался ещё ярче на фоне покрасневшего лица. Она выглядела одновременно опасной и до смешного юной — обиженной девочкой, которая решила, что мир должен соответствовать её боли, и готова резать всех, кто этому мешает. В отчаянии каждом её слове было что-то почти искреннее. И именно поэтому — страшное.
— Вовсе не так. И я не передумаю. Никогда. — Голос сорвался на шёпот, полный упрямой, слепой ярости. — Никогда. Я буду делать это до конца. Даже если вы откажетесь. Даже если все откажут.
Гектор помолчал несколько долгих секунд. Смотрел на неё так, будто взвешивал не слова, а саму возможность того, что перед ним стоит человек, а не просто ходячая рана с ножом и белым глазом. Бывший прокурор и маньячка. Два человека, которые при других обстоятельствах должны были бы стоять по разные стороны решётки.
Потом сказал ровно, без эмоций, но с железом в каждом слове:
— Тогда я согласен на союз только в одном случае. Каждый убитый должен быть согласован с нами обоими. С Алексеем и со мной. Только после этого ты можешь убивать. Никаких самостоятельных решений. Никаких «я сама знаю». Если нарушишь… мы убьём тебя. Без разговоров. Без второго шанса. Без сожалений.
Эмма замолчала.
Она стояла неподвижно среди трупов и пепла, глядя то на Гектора, то на площадь с телами, то на меня. Пальцы слегка сжимали рукоять ножа. Дыхание сбилось. В белом глазу не было ни страха, ни раскаяния — только упрямое, почти детское отчаяние человека, которому снова и снова говорят «нет», и который всё равно не может остановиться. Она выглядела так, будто вот-вот либо согласится, либо достанет нож и пойдёт дальше в одиночку.
В это время я поднял Лизу на руки. Она тихо застонала, но не открыла глаз. Голова безвольно упала мне на плечо. Золотая роба, накинутая на неё, казалась слишком большой, почти гротескной — как костюм, снятый с мёртвого актёра. Я подошёл ближе, остановившись рядом с Гектором. Плиты под ногами всё ещё были липкими.
— Я Алексей, — сказал я по-английски, глядя Эмме прямо в белый глаз. Голос был спокойным, чуть надменным, с той самой королевской усталостью, которую я давно отточил. — Карта Мага. Как тебя зовут?
Эмма перевела взгляд на Лизу. Несколько секунд просто смотрела на её избитое лицо, на повязки, на кровь в волосах, на то, как я её держу. Будто пыталась понять, что это вообще такое — человек, которого кто-то защищает не ради силы, не ради выгоды, а просто так. Будто видела что-то, чего у неё самой никогда не было.
Потом чуть кивнула — коротко, почти неохотно, будто сдавалась под тяжестью собственного отчаяния.
— Эмма, — ответила она хрипло. Голос всё ещё дрожал. — Луна.
Она убрала нож за пояс и выпрямилась. Плечи всё ещё мелко тряслись.
— Я согласна на союз.
Гектор кивнул один раз. Коротко. Без улыбки. Без тепла. Просто зафиксировал факт.
Я посмотрел на Лизу в своих руках — на синяки, на тонкую линию на шее, на то, как беспомощно она выглядела — и снова подумал, уже твёрже:
Ей здесь не место.
И чем быстрее я это пойму окончательно и сделаю что-то с этим — тем лучше для неё.