Глава 2. Гнев избранного
Апрельская ночь была холодной и мокрой, как гниющее мясо. Я шёл от моста к общежитию, и мой левый глаз светился под закрытыми веками — я это чувствовал, как чувствуешь боль зуба, который ноет. Фиолетовое свечение просачивалось сквозь мою кожу, и я знал, что это не воображение, не галлюцинация, не последний порыв мозга, который пытается спасти своего хозяина от смерти.
Это было реально.
И это злило меня так, как я не был зол со времён школы, когда какой-то пацан осмелился запротестовать против моего решения, и я сломал ему палец, просто потому что мог.
Старик. Тот чёртов старик с его плащом, с его глазами, с его глупыми философскими речами о том, что жизнь стоит того, чтобы жить. Как он посмел? Как он посмел воспользоваться моей слабостью, моим отчаянием, моим решением, которое я принял ясно и сознательно?
Я стоял на мосту и хотел умереть. Это был мой выбор. Мой. Никакого ультиматума, никаких слов отца, никаких игр. Просто я и пустота, которая ждала внизу. И этот старик пришёл и сказал: нет, ты не имеешь право выбирать. Я заберу этот выбор у тебя.
И он это сделал. Он коснулся моего лица и отнял у меня выбор. И оставил мне что-то другое — боль, странный свет, этот чёртов разрез в моём глазу, который светит, как маяк для всех, кто захочет на меня посмотреть.
Никто не спрашивал меня, хочу ли я этого. Никто не спрашивал, согласен ли я. Старик просто сделал это, как если бы я была его собственность, которую он может использовать, как ему угодно.
Раньше я не позволил бы никому со мной так обращаться. Раньше, когда я был королём, когда я был красивым и успешным и мне всё было позволено. Любой, кто осмелился бы мне перечить, был бы уничтожен — не физически, нет, это было бы слишком просто и скучно. Психологически. Социально. Я бы осмеял его настолько, что он забыл бы, что когда-то был человеком.
И сейчас эта ярость вернулась. Это были не слёзы на мосту, не отчаяние, не смирение. Это был гнев во всей его чистоте, гнев человека, который привык, что ему повинуются, и внезапно обнаружил, что его проигнорировали, что его воля была попрана.
Улицы Москвы, по которым я шёл, были мёртвыми.
Не просто пусто — они были пусты в той степени, в которой может быть пусто только что-то мёртвое. Серый асфальт, чёрные силуэты домов, серые стены, чёрные окна. Свет уличных фонарей казался не жёлтым, а грязным, как если бы лампочки светили сквозь толщу земли, из гроба. Где-то далеко гудела машина — звук был глухой, мёртвый, как голос привидения. Редкие люди на улицах выглядели как тени, как если бы они не совсем существовали, как если бы они были отпечатками реальных людей, которые когда-то здесь прошли.
Я был единственным, кто был настоящим.
Единственным, потому что мой левый глаз светился — светился фиолетовым светом, который прорезал серость Москвы, как острый нож режет масло. Я видел своё отражение в витринах закрытых магазинов, и это отражение было единственным цветным, единственным живым в этом сером мире. Мой глаз был как маяк, как свеча в темноте, как последний признак того, что я всё ещё существую, что я всё ещё здесь, что я всё ещё имею значение.
Но это было отвратительно.
Это было как если бы кто-то выкрасил мои вены в фиолетовый и вытянул их наружу, чтобы все видели, что внутри меня что-то не так. Это было как если бы я носил на лице табличку: «Я заражён. Я изменён. Я уже не совсем человек».
Я попытался объяснить себе логически, что произошло.
Вариант первый: галлюцинация. Я стоял на мосту, готовый к смерти, организм находился в состоянии экстремального стресса, мозг выпустил все возможные химические вещества для уменьшения боли. Старик — проекция моего подсознания. Свет в глазу — образ, созданный моим же разумом. Логично. Складно. Рационально.
Но боль была слишком реальной. Разрез в глазу был слишком конкретным. Я чувствовал каждую секунду, как что-то движется в моём зрачке, как будто там живёт что-то, что дышит в такт с моим сердцем.
Вариант второй: я сошёл с ума. Полностью и необратимо. Это объясняет всё — и галлюцинацию старика, и свет, и это ощущение, что я больше не совсем я. Просто человек, который сошёл с ума на мосту, и теперь ходит по Москве и видит вещи, которые видит только он.
Это было логичнее, чем допускать, что произошло что-то невозможное.
Вариант третий: это произошло на самом деле.
Я выбросил этот вариант из головы, как выбрасывают гниющий фрукт. Невозможно. Мир не работает так. Мир — это математика, это физика, это причины и следствия. Старики не появляются из ниоткуда и не дают тебе сверхспособности, рассекая твой глаз. Это не происходит. Это не может произойти.
И всё же я знал, что это произошло.
Я дошёл до общежития примерно в три часа ночи. Здание было чёрным, как гробница, с редкими окнами, за которыми горел свет. Над входом висела единственная лампочка, которая мигала, как будто вот-вот должна была умереть. Я вошёл внутрь.
Коридоры были пусты. Звук мои шагов был громким в этой тишине, как если бы я ломал что-то просто идя. Лестница была крута и узка, перила были липкие от чужого пота. Второй этаж, третий этаж. Мой этаж.
Коридор третьего этажа был длинным и чёрным, как живот кита. Двери справа и слева выглядели одинаково — серыми, безличными, как если бы за каждой из них жили не люди, а машины, которые совершают одни и те же движения каждый день. Дверь 333. Моя комната.
Я открыл её.
Первокурсник спал на своей кровати, дыша тяжело, с присвистом. Аспирант так и не появился. Комната была серой, потолок был серым, стены были серыми, и только моё отражение в маленьком зеркале над столом было цветным, было живым, было реальным.
Я подошёл к зеркалу.
На меня смотрел человек, которого я не узнавал. Это был я — те же черты, то же лицо, но это был и не я. Это был урод, это был объект, это был что-то, что требовало быть уничтоженным.
Волосы были грязными и спутанными.
Лицо было бледным, почти белым, как мёртвый.
Глаза были мёртвыми.
И левый глаз светился.
Фиолетовое, нежное, живое свечение. В нём была жизнь, в то время как всё остальное во мне было мёртво. Я видел в этом свечении что-то, что смотрит на меня, что-то, что не было мной, что-то чужое, что-то враждебное, что-то...
Я закричал.
Не кричал правильно, а издал звук, который я не знал, что я могу издать — звук раненого животного, звук человека, который только что понял, что он больше не один в своём теле, что его тело уже больше не принадлежит только ему одному.
Первокурсник проснулся и посмотрел на меня сонным взглядом.
— Ты в норме? — спросил он, но не по-настоящему интересуясь, а скорее механически.
Я не ответил. Я просто смотрел на своё отражение, на этот светящийся глаз, на этот разрез в моём зрачке, и чувствовал, как внутри меня растёт ненависть. Ненависть к старику, ненависть к этому свету, ненависть к этому новому существу, которое теперь жило в моём глазу и смотрело на мир моими глазами.
Первокурсник перевернулся на другой бок и вернулся ко сну.
Я сидел на краю своей кровати и смотрел на свои руки. Они дрожали. Не от холода, не от страха, а от ярости. От чистой, неразбавленной ярости человека, которого обидели.
Я был красивым. Я был сильным. Я был нужным.
И потом я был никем. И я принял это, я согласился с этим, я выбрал конец.
И потом этот старик пришёл и сказал: нет, ты будешь жить. Как он посмел? Как он посмел принять за меня такое решение? Как он посмел отнять мой выбор?
Утро пришло серым и холодным.
Я не спал. Я просто сидел на кровати и смотрел в окно, на серый парк, на серые деревья, на серое небо. Весь мир был серый, и это была моя вина. Это была моя депрессия, моя боль, мой гнев, который окрасил весь мир в оттенки пепла.
Первокурсник встал, погремел какими-то вещами, пошёл в душ.
Я дождался, пока он вернётся и уйдёт, потом пошёл в общую умывальную.
Там было несколько других студентов, которые готовились к дню. Я встал к раковине, включил воду и начал мыть лицо. Вода была ледяной, но я не чувствовал холода. Я чувствовал только ненависть, которая кипела внутри меня, как вулкан, который вот-вот должен был извергнуться.
Я посмотрел в зеркало над раковиной.
И вдруг понял, что все смотрят на мой глаз.
Не смотрели и отворачивались, нет. Они смотрели и не могли отвернуться. Мой левый глаз светился так ярко, что освещал мокрый пол, мокрые руки, мокрое лицо парня, который стоял рядом и казался мертвецом на фоне этого фиолетового сияния.
Я закрыл левый глаз, но свет просачивался сквозь веко.
Я наклонил голову вниз, но свет отражался от воды в раковине.
Я надел одежду, которая полностью закрывала мою шею и руки, но ничего не могло скрыть мой глаз.
Я попробовал не смотреть на людей, но чувствовал их взгляды, как физическую боль, как удары, как если бы они плевали мне в лицо.
В коридоре общежития я встретил девушку из соседней комнаты.
Она увидела мой глаз и остановилась, как вкопанная. Её лицо побледнело. Её глаза расширились. Она открыла рот, но ничего не сказала, просто отскочила в сторону, как если бы я был заразен.
Это вызвало во мне что-то.
Ярость. Чистая, белая ярость, которая заполнила мой позвоночник, которая вскипела в моей крови, которая требовала выхода.
Как она осмелилась смотреть на меня так, как если бы я был чудовищем? Как она осмелилась отпрянуть? Раньше я был красивым, и она могла только мечтать обо мне. А теперь я светлячок с проклятием, и она смотрит на меня с отвращением?
Нет. Это было неправильно. Это было несправедливо. Это было преступлением против меня.
Я повернулся и начал идти за ней.
— Стой, — сказал я, и в моём голосе была такая ледяная ярость, что она остановилась. — На что ты смотришь?
Девушка не ответила. Она прижалась спиной к стене, как если бы хотела пройти сквозь кирпич.
— Я тебя спросил, — продолжил я, и мой голос был голосом того парня со школы, того, кто привык, что ему повинуются, того, кто не привык слышать «нет». — Зачем ты смотришь на мой глаз?
Девушка не ответила. Её губы дрожали. Из её глаз текли слёзы, но не слёзы жалости, а слёзы страха.
И это доставило мне удовольствие.
Не добрый плод удовольствия, не радость, а чёрное, гнилое удовольствие человека, который наконец нашёл способ причинить боль, которая не рассеивается в воздухе, как слова, а остаётся, как синяк, как рубец, как физическое доказательство его власти.
— Ты думаешь, я урод, — сказал я, и это был не вопрос, а утверждение. — Ты думаешь, я чудовище. Может быть, ты права. Но это неважно. Потому что я был красивым, и девушки желали меня, и я был силён, и люди боялись меня, и это всё потому, что я это позволял. Я позволял быть красивым, я позволял быть сильным, и я могу позволить себе быть чудовищем. И тогда твой страх будет... справедливым.
Я не закончил предложение. Я просто ушёл, оставив её прижатой к стене, с потоками слёз на лице, с понимаем того, что она только что встретила что-то, что была наполовину человеком и наполовину... чем-то другим.
Я вышел на улицу.
Москва была всё ещё серой, но теперь серость казалась личной, казалось, что она была создана специально для меня, специально чтобы я чувствовал себя чужим, специально чтобы я знал, что я больше не принадлежу этому миру.
Но мой глаз светился.
Фиолетовый свет был единственным цветом в этом сером городе. Единственной жизнью в этой мёртвой Москве. Единственной силой в этом слабом мире.
И я понимал, что я больше не беспомощен.
Я больше не студент, который живёт в общаге из-за решения отца.
Я больше не бедняк, который подрабатывает, чтобы выжить.
Я больше не никто.
Я был кем-то. Я был отмечен. Я был выбран. И пусть я не знал, для чего меня выбрали, но я знал, что это означало власть.
И власть — это то, что я понимал.
Я прошёл по Москве, и мой глаз светился, и люди смотрели на меня с ужасом, с страхом, с неприятием. И каждый из этих взглядов был как удар по старику, который воспользовался моей слабостью и не дал мне умереть.
Я найду его. Я найду этого чёртова старика, и я заставлю его объяснить, что он мне сделал. И если ответ мне не понравится, я сделаю его жизнь адом, как он сделал адом мою.
Потому что я был королём, и королей не игнорируют.
Даже если король потерял всё, даже если король теперь светится фиолетовым светом, как больной светлячок, он всё ещё король.
И короли платят за неповиновение.