Глава 31. Индийский океан
Переход через границу занял остаток ночи и большую часть следующего утра.
Проводник, найденный Гектором в приграничной деревне за щедрую пачку юаней, провёл нас по едва различимой тропе сквозь густые джунгли, минуя официальные посты стороной, — путь оказался изматывающим, но обошёлся без единого инцидента, если не считать пары часов, проведённых по колено в грязи горного ручья, да одного скользкого спуска, едва не стоившего Гектору вывихнутой лодыжки. К полудню мы уже сидели в кузове грузовика, следующего в сторону границы с Индией, а ещё через двое суток, сменив несколько попутных машин и один старый автобус с выбитыми стёклами, добрались до Дели, купив билеты на внутренний перелёт остатками наличных, вырученных Гектором за угнанные бандитские машины.
Первое, что мы поняли, едва ступив в здание аэропорта, — это истинный масштаб происходящего.
Листовки были повсюду.
Они лежали стопками на стойках регистрации, были расклеены на стеклянных перегородках, свисали с информационных стендов рядом с расписанием рейсов, — на десятке языков сразу, английском, хинди, мандаринском, испанском, даже на русском, будто организаторы позаботились о том, чтобы ни один прилетающий иностранец не остался в неведении. Ни одна из них не называла происходящее культом напрямую. Формулировки были куда изящнее: «спасительная лекция буддийских монахов», «недавно обретённое учение, восходящее напрямую к словам самого Будды», «вход свободный, обед для всех присутствующих включён» — набор фраз, тщательно подобранных так, чтобы звучать безобидно, почти благотворительно, скорее приглашением на духовный ретрит, чем на что-либо более зловещее.
— Если вспомнить, что первая новость об этом культе появилась ещё до нашей поездки в Китай, — сказал я, разглядывая одну из листовок, отпечатанную на плотной, дорогой бумаге, с золотым тиснением по краю, — то темпы роста за такой короткий срок попросту чудовищны. Это не стихийное религиозное движение, зарождающееся органически из проповедей одного человека. Это спланированная, хорошо профинансированная кампания, работающая с эффективностью, которую позавидовала бы любая транснациональная корпорация.
Гектор молча кивнул, забирая у меня листовку и вглядываясь в мелкий шрифт внизу страницы, где значился адрес какого-то фонда, якобы организующего мероприятие, — название звучало нарочито нейтрально, безлико, не выдавая ровным счётом ничего о своих истинных источниках финансирования.
Мы вышли из здания аэропорта — и первое, на что я обратил внимание, был цвет глаз.
Едва ли не каждый третий человек на привокзальной площади — таксисты, носильщики, случайные прохожие, спешащие по своим делам, торговцы, разложившие товар прямо на асфальте, — обладал глазами настолько ярко-красными, что это выглядело почти неестественно, лишённое даже намёка на воспаление или усталость, будто сама радужка была выкрашена в этот оттенок намеренно, с той же уверенной точностью, с какой был выкрашен мой собственный левый глаз в фиолетовый. Многие из них бормотали что-то себе под нос, едва слышно, ритмично, в едином, почти гипнотическом темпе, а завидев случайного, растерянного иностранца, тут же поворачивались в его сторону, подзывая жестом, приглашая подойти ближе, с той же механической синхронностью, с какой действовала бы единая, распределённая между сотнями тел нервная система.
Один из таких мужчин, немолодой, в потрёпанной, но опрятной одежде, заговорил на ломаном английском, стоило нам приблизиться к стоянке такси.
— Приходите на лекцию Пророка, — сказал он, и его красные глаза при этом смотрели сквозь нас, будто фокусировались на чём-то, находящемся значительно дальше нашей троицы, будто он видел не троих усталых путников, а нечто иное, различимое лишь ему одному. — Она всё объяснит. Она спасёт вас, как спасла меня.
— От чего именно она вас спасла? — спросила Лиза, не удержавшись от вопроса, несмотря на явное беспокойство, читавшееся в её голосе и в том, как она невольно отступила на полшага назад.
Мужчина моргнул — медленно, почти механически, будто сама команда моргания требовала от его тела сознательного, замедленного усилия, — и повторил, будто не расслышал вопроса вовсе:
— Приходите на лекцию Пророка. Она спасёт вас, — ответил мужчина.
Мы поспешили отойти, не вступая в дальнейший разговор, чувствуя себя так, будто едва избежали чего-то, чему сами не могли дать точного названия, но что ощущалось столь же реальным, как и любая физическая опасность, с которой мы сталкивались прежде.
Гектор, Лиза и я застыли на несколько долгих секунд, осмысливая увиденное, — масштаб происходящего давил куда сильнее, чем любые новостные сводки, которые мы успели изучить за последние дни, куда сильнее даже, чем стрим, который мы смотрели на экране телефона всего несколько дней назад в заброшенной постройке где-то посреди китайской глубинки. Одно дело — видеть толпу через камеру, ограниченную рамками экрана. Совсем другое — стоять посреди города, который эта толпа, судя по всему, поглотила целиком, без остатка.
— Если Император казался великим благодаря собственной сути, благодаря тому, кем он был сам по себе, — сказал я наконец, обращаясь к Гектору, — то этот культ кажется великим совсем по другой причине. Не благодаря личности. Благодаря масштабу. Численности. Скорости, с которой он поглощает целый город.
Гектор не ответил, но по его лицу было видно, что он полностью согласен с этой оценкой.
Мы побрели по улицам, стараясь держаться незаметно, минуя переполненные рынки и узкие переулки, провонявшие специями и раскалённым на солнце асфальтом, и вскоре начали замечать статуи.
Они стояли буквально на каждом перекрёстке — изображения женщины с длинными, заплетёнными в косы волосами, вырезанные из камня с поразительной, почти пугающей детализацией, будто мастера работали над ними не первый месяц, оттачивая каждую складку одежды, каждую прядь, спускающуюся по каменным плечам. Некоторые статуи достигали трёх метров в высоту, возвышаясь над потоком прохожих, которые проходили мимо с той же почтительностью, с какой проходят мимо храмов, — кто-то останавливался положить цветок к подножию, кто-то просто склонял голову на мгновение, не прерывая шага.
Но статуи выглядели совсем свежими, будто установили их совсем недавно, — камень ещё не успел потемнеть от городской пыли и выхлопных газов, а постаменты сохраняли острые, необветренные грани, лишённые даже намёка на многолетнюю патину, естественную для индийского климата.
— Это невозможно построить так быстро, — тихо сказала Лиза, останавливаясь перед одной из статуй в человеческий рост, разглядывая тщательно проработанные складки каменной одежды, каждую морщинку у глаз, высеченную с почти портретной точностью. — Обычному скульптору потребовались бы недели на одну такую фигуру, а их здесь десятки, если не сотни, разбросанных по всему городу.
— Если только это действительно обычные скульпторы, — заметил Гектор мрачно, проводя пальцами по гладкой, будто отполированной поверхности камня.
Никто не нашёлся с ответом на это замечание.
Спустя примерно час блужданий по запруженным улицам, то и дело сверяясь с указателями, наспех намалёванными на стенах домов явно теми же организаторами, что и листовки, мы наконец добрались до предполагаемого места сбора верующих.
Открывшееся зрелище лишило меня дара речи на добрых несколько секунд.
Толпа, простиравшаяся перед нами, не была толпой в привычном понимании этого слова, — она была океаном, живым, дышащим, колышущимся океаном человеческих тел, где каждый отдельный человек казался не более чем каплей в необъятной, безбрежной массе. Головы, плечи, поднятые к небу руки сливались в единое, пульсирующее пространство, простиравшееся до самого горизонта, насколько хватало глаз, — ни начала этой толпы, ни, тем более, самой сцены не было видно с того места, где мы стояли, растворённые где-то в общем, безликом множестве. Гул тысяч голосов, сливающихся в неразборчивый, монотонный ропот, давил на уши физически, будто сам воздух сгустился под весом этого коллективного, синхронного дыхания.
Оценить количество собравшихся не представлялось возможным — цифры, которые приходили на ум, казались слишком абсурдными, чтобы в них поверить, но и отбросить их как преувеличение не получалось, стоя посреди этого зрелища.
— Их же миллионы, — прошептала Лиза, крепче сжимая мою руку, — сама того не замечая, будто инстинктивно искала опору среди этого подавляющего, необъятного зрелища.
— Нам нужно подобраться ближе, — сказал я, чувствуя, как решимость перевешивает растерянность, всё ещё не до конца оправившись от масштаба увиденного. — Идти пешком через это — потратим весь день и, скорее всего, потеряем друг друга в давке. Лиза, Гектор, вам стоит войти в мой карман. Я проберусь ближе по трещинам и вытащу нас прямо к сцене.
Лиза бросила на меня короткий, всё ещё немного настороженный взгляд, но кивнула без возражений, явно доверяя моему плану больше, чем доверяла бы ещё неделю назад, а Гектор молча шагнул к раскрывшейся передо мной трещине, увлекая Лизу за собой.
Оставшись один, я мысленно обратился ко второй сущности внутри себя — той, с кем заключил контракт, — с просьбой создать достаточно много опорных ступеней из трещин, чтобы преодолеть расстояние до самых трибун по воздуху, минуя человеческое море внизу.
Фигура рассмеялась где-то на задворках моего сознания, тем самым знакомым, слегка издевательским смехом, от которого по спине неизменно пробегал холодок, сколько бы раз я его ни слышал.
«Раз это приближает выполнение контракта, — сказала она, — так и быть, помогу. Не хочу, чтобы мой король застрял в дорожной пробке из фанатиков».
Трещины начали затвердевать под моими ногами одна за другой, превращаясь в подобие невидимой, но вполне осязаемой лестницы, парящей высоко над головами индийцев, каждая ступень возникала на долю секунды раньше, чем я успевал на неё опереться, будто пространство читало мои намерения прежде, чем я успевал их до конца осознать. Я побежал по ним, ощущая под ступнями твёрдую, пружинящую поверхность, которой не должно было существовать в принципе, — и внизу, среди толпы, начали раздаваться изумлённые, испуганные крики, когда люди замечали европейца, бегущего прямо по воздуху над их головами. Кто-то указывал пальцем вверх, кто-то падал на колени, будто само моё появление могло быть частью запланированного зрелища, а кто-то просто застывал с открытым ртом, провожая меня взглядом.
Расстояние оказалось куда больше, чем я предполагал изначально, — даже по воздуху, по прямой, без необходимости огибать препятствия, путь растянулся на добрых пять километров плотно спрессованной, кричащей человеческой массы, простиравшейся подо мной единым, нескончаемым ковром голов и поднятых рук. Я бежал, не позволяя себе останавливаться, чувствуя, как силы медленно, но неуклонно иссякают с каждым новым шагом по этой призрачной лестнице, а лёгкие горели от напряжения, будто я не просто бежал, а карабкался в гору без остановки.
Наконец, спустя, казалось, целую вечность, я оказался на крыше одного из невысоких зданий, стоящих в опасной близости от сцены, — достаточно близко, чтобы разглядеть детали трибуны без необходимости продираться сквозь миллионы коленопреклонённых тел, и достаточно вымотанным, чтобы на мгновение просто рухнуть на колени, восстанавливая дыхание.
Там уже ждали Гектор и Лиза, выбравшиеся из моего кармана несколькими секундами ранее, оба напряжённые, оба оглядывающиеся по сторонам с той же настороженностью, что не покидала меня самого с момента прибытия в этот город.
— Ты в порядке? — тихо спросила Лиза, заметив, как тяжело я дышу, опираясь ладонями о колени.
— В порядке, — ответил я, выпрямляясь и стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовал. — Просто пять километров по воздуху — это, оказывается, не легче, чем пять километров по земле.
Мы замерли, глядя вниз, на пустующую пока трибуну, ожидая, кто выйдет к этому необъятному, замершему в благоговейном молчании морю верующих, растянувшемуся под нами до самого горизонта.