Глава 22. Американская гончая
Нью-Йорк гудел привычным, безостановочным гулом, но за последние недели в этот гул вплелась новая, тревожная нота, звучавшая из каждого телевизора, из каждого выпуска новостей, из каждого разговора у кулера в офисах по всему городу.
Заголовки на экранах, установленных над Таймс-сквер, сменяли друг друга с механической регулярностью: «Загадочный убийца оставляет за собой букву „Е“», «Более сорока дел объединены в одно уголовное производство», «Число жертв приближается к сотне». Ведущие новостных каналов сменяли друг друга с одинаково встревоженными лицами, приглашая в студию то профайлеров ФБР, разводящих руками перед камерой, то психологов, пытающихся хоть как-то объяснить публике логику происходящего, то родственников погибших, чьи заплаканные лица становились фоном для очередного получасового выпуска.
Каждое место преступления, если верить репортажам, было тщательно подстроено под обычную бытовую драку — перевёрнутая мебель, следы борьбы, разбитые бутылки, ни единой улики, указывающей на что-то более зловещее, чем пьяная ссора, вышедшая из-под контроля. Полицейские протоколы поначалу классифицировали эти смерти как несвязанные бытовые инциденты, десятки отдельных, никак не пересекающихся дел, разбросанных по всей стране — от прибрежных баров Майами до захолустных пивных Огайо. Но неизменная деталь связывала все эти разрозненные, на первый взгляд не имеющие друг к другу отношения случаи воедино: на стене, на полу, а иногда прямо на теле жертвы неизменно обнаруживалась одна и та же буква, выведенная чем-то, что судмедэксперты пока не сумели однозначно идентифицировать, — огромная, вычурная «Е», будто выжженная или вытравленная в самой поверхности, на которой её находили.
Полиция молчала о мотивах. Журналисты строили теории одна нелепее другой — от сектантского ритуала до серии подражателей, вдохновлённых первым, ещё не пойманным убийцей. А город продолжал жить, как живёт любой мегаполис, привыкший поглощать собственные трагедии быстрее, чем успевает их толком осмыслить.
Мимо одного из таких экранов, установленного на фасаде здания над самой оживлённой частью площади, неторопливо прошла девушка в глубоко надвинутом капюшоне.
Она остановилась на мгновение, глядя на мелькающий заголовок про очередную жертву, и рассмеялась — тихо, почти беззвучно, для случайного прохожего неотличимо от смеха человека, наткнувшегося на забавный мем в телефоне. Никто из спешащих мимо туристов и жителей города не удостоил её и взглядом — ещё одна фигура в капюшоне, каких на площади можно было насчитать десятками в любой час дня.
— Скоро, — прошептала она, поправляя капюшон обеими руками, будто разговаривала сама с собой, а вовсе не с городом, раскинувшимся вокруг, — я заставлю каждого пьющего человека умереть.
В её голосе не было ни злобы, ни фанатичного исступления, которого можно было бы ожидать от подобного заявления, — только спокойная, почти будничная уверенность человека, констатирующего расписание поездов.
Она двинулась дальше, минуя витрину дорогого бутика, и на долю секунды, в отражении тёмного стекла, стало видно единственное, что можно было разглядеть в глубокой тени её капюшона.
Глаз — белый, как полная луна, светящийся ровным, немигающим светом, а вокруг того места, где полагалось быть радужке, были рассыпаны несколько крошечных, отчётливых точек, будто кто-то специально выжег созвездие на поверхности этого нечеловеческого зрачка. Ни ресниц, ни века, моргающего в привычном ритме, — только этот застывший, лунный свет, глядящий из темноты капюшона с абсолютным, неземным спокойствием.
Затем девушка скрылась в толпе, растворившись между спешащими прохожими так же легко, как появилась, и Таймс-сквер продолжил жить своей обычной, ничего не подозревающей жизнью.
***
Я опустился в кресло, чувствуя, как каждая мышца тела наконец получает возможность хоть немного расслабиться, и повернулся к Гектору.
— Похоже, бежать нам некуда, — сказал я. — Придётся объяснить всё полиции. Скажем, что мы удачно сбежали от Триады, и всё.
— Они не поверят, — резко сказал Гектор, обрывая меня на полуслове. — А хуже того — есть шанс, что это вовсе не полиция, а головорезы Триады пришли добить нас. Сожжённая точка Триады привлечёт их внимание в любом случае, и поиски виновных начнутся с абсолютной гарантией.
Договорить он не успел.
Дверь номера с треском слетела с петель, отброшенная мощным, отработанным ударом, и в проёме возникли два мужчины в полицейской форме, замершие на месте при виде открывшейся им картины, — исполинской фигуры Гектора, заслонившей собой почти весь дверной проём, окровавленных бинтов на моём теле, и крови, растёкшейся по простыням, по полу, по каждой поверхности комнаты, будто здесь только что произошла настоящая бойня. На их лицах читалось нечто среднее между профессиональной собранностью и едва скрываемым потрясением — судя по всему, ничего подобного этот вечерний вызов им не обещал.
— Стоять! Задержан! — закричал один из полицейских по-английски с сильным акцентом, вскидывая табельное оружие в сторону Гектора обеими руками.
Второй полицейский, не опуская собственного пистолета, что-то быстро скомандовал по-китайски, явно требуя от Гектора лечь на пол, и его палец на спусковом крючке подрагивал с той нервозностью, что выдаёт человека, готового выстрелить при малейшем резком движении.
Я сидел в кресле, не в силах пошевелиться, и в этот момент услышал их.
«Убей их. Убей эту преграду».
Голоса трещин звучали настойчивее, чем когда-либо прежде, требовательные, почти умоляющие, множась, накладываясь друг на друга, пока не превратились в единый, давящий на виски хор. Я почувствовал, как рассудок мой начинает медленно скользить куда-то в сторону, туда, где подобные просьбы звучали не как безумие, а как разумный, очевидный выход из ситуации, — два вооружённых человека, стоящих между мной и свободой, казались в этот момент не полицейскими, выполняющими свой долг, а всего лишь препятствием, которое трещины с готовностью помогли бы устранить, стоило мне лишь произнести хоть одно слово согласия.
Пальцы мои непроизвольно сжались на подлокотниках кресла, а глаз начал разгораться тем самым знакомым, тревожным жаром.
И тогда из рации одного из полицейских раздался пронзительный, взволнованный крик на китайском.
Оба офицера замерли.
Тот, что говорил по-английски, приложил рацию к уху, выслушал ещё несколько секунд стремительного, тревожного доклада, а затем повернулся к нам с совершенно иным выражением лица — растерянным, спешащим, лишённым прежней уверенности.
— Нам не до вас, — сказал он отрывисто. — В стране чрезвычайная ситуация. Вам, как туристам, следует срочно обратиться в посольство и просить вывезти вас на родину.
— Что вы имеете в виду? — спросил я, пытаясь удержать голос ровным, хотя внутри всё ещё бушевал недавний хор трещин.
— Мы не обязаны объяснять всё туристам, — бросил полицейский, уже разворачиваясь к выходу, — даже таким опасным, как вы.
Оба офицера выбежали из номера с той же поспешностью, с какой ворвались в него, оставив нас с девушкой из ресепшена, всё это время простоявшей в дверном проёме, в полнейшем, ошарашенном молчании.
Я посмотрел на Гектора.
— Что происходит? — спросил я.
— Понятия не имею, — ответил Гектор, качая головой, — и, признаться, не горю желанием узнать. Но, судя по всему, случилось нечто по-настоящему серьёзное, раз они оставили в отеле двух вооружённых «убийц» без малейшего сопровождения.
— Может, Император начал действовать, — предположил я.
— Вполне вероятно, — согласился Гектор и, не тратя больше времени, мягко, но настойчиво вытолкал девушку с ресепшена обратно в коридор, закрывая за ней то, что осталось от выбитой двери.
Я тут же достал телефон и открыл новостную ленту.
Первый же заголовок, попавшийся мне на глаза, сообщал о серийном убийце в Соединённых Штатах, оставляющем на месте преступлений огромную букву «Е»; счёт жертв, если верить статье, уже приближался к сотне. Второй заголовок, набранный крупным, тревожным шрифтом, извещал о том, что Китай закрыл воздушное пространство и государственные границы без объявления сроков.
Я зачитал оба заголовка Гектору вслух.
Гектор выругался по-немецки — коротко, зло, — а затем произнёс уже по-русски:
— Похоже, мы в ловушке. Границы закрыты — значит, выбраться можно только по морю или пешком. Нужно понять, где происходит основная заварушка, и двигаться в противоположном направлении.
— Согласен, — сказал я и снова уткнулся в телефон, лихорадочно перебирая новостные сводки в поисках хоть какой-то конкретики.
Через несколько минут поисков я наткнулся на серию сообщений от независимых иностранных корреспондентов, до сих пор остававшихся в стране, — судя по обрывочным, паническим постам, на севере творилось нечто действительно ужасающее. Один из журналистов прямо использовал слово «гражданская война», описывая колонны техники, движущиеся к границам провинций, повсеместное отключение связи и толпы людей, штурмующих железнодорожные вокзалы в попытке уехать хоть куда-нибудь подальше от эпицентра происходящего.
— На севере воюют, — сказал я, зачитывая Гектору наиболее тревожные строчки. — Значит, нам туда точно нельзя.
— Тогда остаётся юг, — ответил Гектор, потирая лицо ладонями с той усталостью, что выдавала человека, давно не спавшего по-настоящему. — Через границу с Мьянмой или Лаосом, а дальше — как получится. Это не быстро и не безопасно, но других вариантов у нас, судя по всему, не осталось.
Гектору эта новость категорически не понравилась.
Он опустился на пол — просто сел, прислонившись спиной к стене, впервые на моей памяти выглядя по-настоящему растерянным, лишённым привычного плана действий. Даже в моменты наивысшей опасности, даже посреди перестрелки в закусочной, он сохранял ту особую, отточенную годами уверенность человека, для которого любая ситуация — лишь очередная задача, требующая правильного набора действий. Сейчас эта уверенность будто испарилась, оставив после себя усталого, немолодого человека, обдумывающего варианты, ни один из которых не казался хорошим.
Я сидел напротив, прокручивая в голове все возможные варианты нашего спасения. Нужно было как-то выбраться из страны, охваченной то ли войной, то ли чем-то похуже; нужно было избежать новой встречи с остатками Триады, которые вполне могли нагрянуть в отель в любую минуту, стоило им узнать о случившемся в закусочной; а ещё меня не отпускала тревога за состояние Лизы, чьё дыхание оставалось пугающе прерывистым даже после перевязки.
Минуты растягивались в нечто похожее на вечность. Я то и дело поглядывал на телефон, обновляя новостную ленту в тщетной надежде найти хоть какую-то информацию, способную подсказать нам путь наружу, но потоки новостей лишь множились, противоречили друг другу, путались между официальными заявлениями и паническими слухами, так и не складываясь в единую, надёжную картину происходящего. За окном тем временем начало темнеть, и редкие звуки сирен, доносившиеся с улицы, становились всё чаще, всё тревожнее.
Гектор молчал большую часть этого часа, изредка бросая взгляд на Лизу, чьё лицо оставалось бледным, но, по крайней мере, дыхание постепенно выравнивалось, становясь глубже, ровнее. Я старался не думать о том, что случится, если её состояние вдруг ухудшится посреди дороги, вдали от какой-либо помощи, — эта мысль пугала меня едва ли не сильнее, чем перспектива новой встречи с Триадой.
Постепенно я начал ощущать, как силы возвращаются ко мне — не полностью, но достаточно, чтобы боль в животе и плече отступила до терпимого, фонового уровня, а трещины вокруг вновь обрели ту привычную яркость, которую я успел разучиться замечать за последние сутки. Организм, судя по всему, восстанавливался быстрее, чем позволяли обычные представления о человеческой физиологии, — очередное напоминание о том, насколько далеко я успел уйти от того, кем был прежде.
Прошёл целый час в этом тягостном, беспомощном молчании, прежде чем я наконец поднялся на ноги.
— Мы можем отправляться пешком прямо сейчас, — сказал я. — Силы восстановились.
И в этот самый момент Лиза на кровати издала слабый, но отчётливый стон, начиная приходить в себя.