Глава 36. Сужение
Я шёл по воздуху.
Каждый шаг отдавался странной, почти болезненной отдачей. Трещины под ногами дрожали — не сильно, но заметно. Они больше не принимали меня охотно. Раньше пространство расступалось мягко, будто само предлагало путь. Сейчас оно сопротивлялось. Каждая новая трещина вспыхивала тусклее предыдущей, и я чувствовал, как фиолетовый свет в глазу начинает пульсировать реже, тяжелее, будто сердце, которому не хватает крови.
Внизу толпа смотрела на меня.
Их глаза были обычными. Карими, чёрными, серыми. Без спиралей. Без красного свечения. Но чем дольше они смотрели, чем больше лиц поворачивалось вверх, тем сильнее внутри поднималось жуткое, липкое ощущение. Будто их взгляды что-то забирали. Будто само количество глаз давило на трещины и заставляло их съёживаться. Я чувствовал себя насекомым под увеличительным стеклом. Каждое новое лицо внизу будто добавляло ещё один грамм тяжести.
Голос внутри прозвучал тихо, почти устало:
«Трещины слабеют. Всё здесь… странно. Слишком странно.»
Я стиснул зубы под маской и продолжил идти. Тяжесть каждого шага росла. К тому моменту, когда я добрался до нужной точки над центром площади, ноги уже дрожали от напряжения. Воздух вокруг казался густым, вязким. Я стоял и понимал: ещё немного — и трещины просто перестанут меня держать.
Я остановился. Громкоговорители уже были направлены на меня. Я сделал вдох и произнёс заранее заученные слова — на английском, чётко, чтобы перевод успевал:
— Эти силы даровала мне Пророк. Я почти достиг дзена.
Голоса переводчиков тут же разнесли фразу на хинди. Толпа ответила гулом — смешанным, неуверенным, но уже почти восторженным. Я слышал отдельные крики, смех, чьи-то молитвы. И всё это било в меня снизу, как волны.
В небе вспыхнул огонь.
Гектор появился чуть в стороне, высоко над аркой. Его пламя было ярким, но я сразу заметил, что оно дрожит сильнее обычного. Он вывел в воздухе огромный глаз — тот самый, что был на флагах и листовках. Толпа взревела. Я видел, как некоторые люди падают на колени прямо сейчас, не дожидаясь приказа.
Я спустился ниже и ступил в небольшой бассейн, который служители заранее установили прямо посреди площади и наполнили водой. Вода оказалась холодной. Трещины под поверхностью держали меня, но уже еле-еле. Каждый шаг по воде давался с усилием, будто я шёл по тонкому льду, который вот-вот треснет. Вода плескалась, скрывая, как дрожат мои ноги.
Через пару минут Гектор опустил обе руки. Огонь хлынул вниз и охватил арку, превратив её в пылающий портал. Из него медленно, торжественно вышла Бодхи. Золотой посох в её руке ловил солнечный свет и отражал его красноватыми бликами. Она улыбалась. Улыбалась так, будто всё уже было решено.
Она подняла руку, и толпа почти мгновенно затихла.
— Эти силы получили те, кто почти достиг дзена, — произнесла она в микрофон. Голос разносился мощно, уверенно. — Потому что искренне веровали в меня. В мои пророчества. В мой путь.
Она ударила посохом о землю.
Красная волна звука прокатилась по площади. Я почувствовал её кожей — как давление, как вибрацию, которая прошла сквозь рёбра и ударила прямо в глаз. Трещины вокруг меня дрогнули и стали уже. Свет в зрачке вспыхнул и тут же ослаб.
Второй удар.
Трещины тускнеют ещё сильнее. Фиолетовый свет почти гаснет. Я чувствую, как сила уходит — не резко, а медленно, тягуче, будто её высасывают тонкой иглой. Руки становятся тяжёлыми. Ноги ватными. В груди появляется пустота, которую я слишком хорошо помню.
Третий удар.
Я уже почти не вижу трещин. Они стали тонкими, призрачными нитями. Глаз горит слабо, будто догорающая уголька. Я понимаю с холодной, леденящей ясностью: Бодхи не может меня загипнотизировать. Но она может сделать гораздо хуже. Она может ослабить саму силу. Сильно. Очень сильно. До состояния, когда я снова становлюсь обычным.
Я смотрю на толпу — и вижу, как примерно у трети людей глаза вспыхивают красным. Спирали начинают медленно вращаться. Они смотрят на меня уже не как на чудо. Они смотрят как на добычу. Как на мясо, которое вот-вот можно будет рвать.
Бодхи подносит микрофон ближе к губам. Теперь она говорит на английском — специально для нас, чтобы мы точно поняли:
— Сейчас все неверующие умрут. Это будет урок для других избранных. Каждый, кто ступит на мою территорию, будет наказан. Я — истинная владелица этой челяди. А вы… вы как коршуны. Хотите забрать у меня власть. И ещё объединяетесь с грязными тварями.
Я резко поворачиваю голову.
Гектор. Он стоит без огня. Пламя вокруг него погасло полностью. Около двадцати человек в костюмах пожарных уже окружают его плотным кольцом. В руках у них тяжёлые железные мечи. Они не торопятся — просто держат позицию, ожидая приказа. Гектор пытается поднять руку, но пальцы лишь дрожат. Силы нет.
А передо мной появляются другие. Человек десять. В руках толстые цепи с тяжёлыми замками. Они идут медленно, уверенно, будто знают, что я уже не убегу. Будто видят, насколько я слаб.
Сзади, из толпы, начинают доноситься крики. Потом влажные, булькающие звуки. Всхлипывания. Крик обрывается хрипом. Я понимаю: тех, кто не принял веру, уже убивают. Прямо сейчас. Свои же. Ножами, руками, чем попало. Кровь уже течёт между плитами площади.
А за спиной Бодхи на двух цепях висит что-то, закрытое тёмной тканью. Она смотрит прямо на меня. И смеётся. Тихо, почти ласково. Потом резко сдёргивает накидку.
Под тканью — Лиза.
Без сознания. Избитая. Лицо в синяках, губа рассечена, волосы свалялись и прилипли к крови на виске. Она висит, безвольно качаясь на цепях, как кукла, которую уже сломали.
Бодхи достаёт из складок одежды нож. Короткий, широкий, с блестящим лезвием. Прикладывает его к горлу Лизы и слегка надавливает, так, что появляется тонкая красная линия. Капля крови медленно стекает вниз.
— Эта тварь, — говорит она, глядя мне прямо в глаза сквозь маску, — заслуживает мучительной смерти.
Мир сужается до этой точки.
Я понимаю сразу и жёстко: сейчас умрёт Лиза. Потом схватят или убьют Гектора. Потом меня. Трещины вокруг уже почти исчезли. Я пытаюсь сунуть руку в ближайшую — вытащить копьё, которое всегда было там, в складках пространства. Но отверстие слишком маленькое. Копьё не проходит. Пальцы лишь царапают пустоту и встречают сопротивление, будто пространство само отталкивает меня.
Голос внутри звучит глухо, злобно, почти с отвращением:
«Так и знал. Эта тварь должна поплатиться. Но сейчас… у нас нет сил.»
Я падаю на колени.
Вода в бассейне плещется вокруг бёдер. Маска перекашивается, край врезается в щёку. Сила продолжает утекать, и вместе с ней уходит всё. Ощущение контроля. Ощущение, что я хоть что-то значу. Остаётся только пустота. Та самая, которую я чувствовал на мосту в апрельскую ночь. Когда понял, что больше ничего не осталось.
Я никто.
Без сил — никто.
Каждый из этих людей передо мной будто стоит и молча смеётся. Их лица, их красные глаза, их цепи, их мечи — всё это смотрит на меня с одним и тем же выражением. Ты слаб. Ты ничего не можешь. Ты снова на краю, и на этот раз никто не придёт.
Ярость вспыхивает внутри резко, почти до боли. Я хочу разорвать их. Хочу, чтобы трещины снова открылись и разрезали эту площадь на куски. Хочу увидеть, как Бодхи захлёбывается собственной кровью. Но ярость ничего не даёт. Она просто горит внутри пустого тела, не находя выхода. Руки не поднимаются. Ноги не держат. Сила мертва.
Я снова беспомощен.
Снова тот самый мальчик на мосту, который понял, что мир ему ничего не должен.
И в этот момент память распахивается полностью, безжалостно, как дверца камеры.
***
Первое сентября.
Я стою в первом классе. Новый формальный костюм чуть жмёт в плечах. В руках неудобный букет, от которого уже начинают уставать пальцы. Вокруг — чужие лица. Девочки в белых бантах. Мальчики с напомаженными головами. Учительница улыбается слишком широко. И все они смотрят. Кто-то с любопытством. Кто-то с оценкой. Кто-то уже с лёгким презрением к новенькому.
Я чувствую их взгляды кожей. И уже тогда, в тот самый момент, в голове мелькает мысль, которую я потом буду подавлять годами.
Уже тогда я совершил ошибку, когда…
…послушал отца.
Утром, перед тем как мы вышли из дома, он остановил меня в коридоре. Положил тяжёлую ладонь на плечо и сказал тихо, почти торжественно:
— Ты должен стать лучшим. Ты должен показать, что ты мой сын и достоин этого звания. Стань королём этих людей.
Я кивнул. Тогда мне было семь, и слова отца звучали как закон мироздания. Место короля казалось уже заготовленным самой судьбой. Я чувствовал это где-то под рёбрами — тёплое, уверенное ощущение собственного превосходства. Но было ещё что-то. Что-то, что теплилось глубоко внутри всю жизнь и что я потом надолго забыл.
В школе всё шло легко. Я схватывал материал на лету, особенно точные науки. Учителя называли меня вундеркиндом. Одноклассники тянулись ко мне. Звали играть. Делились едой. Смеялись над моими шутками. Мне это нравилось. Очень нравилось. Пока однажды по дороге домой я не увидел странную картину.
Во дворе за гаражами дикая тощая кошка рвала ворону. Перья летели. Крылья ещё иногда дёргались. Кошка методично, жадно вгрызалась в тушку, игнорируя всё вокруг. Для семилетнего мальчика сцена могла бы стать кошмаром. Но я стоял и смотрел. И вдруг понял.
Учительница говорила, что кошки — хищники. Значит, кошка — король для ворон. А если мне сказали стать королём для одноклассников… то для этой кошки я — бог.
В тот день я убил кошку.
Не сразу. Сначала кидал в неё камни. Потом нашёл палку. Потом просто добил. Когда она перестала дёргаться, я стоял над её телом и чувствовал странное, горячее спокойствие. Я только что решил, что она умрёт. И она умерла. Потому что я так захотел.
Я почти забыл этот день. Вытеснил. Но чувство, которое тогда родилось, никуда не делось. Я способен управлять жизнями тех, кто слабее. Это знание легло на дно и ждало.
И именно тогда я совершил главную ошибку.
Я слишком рано посчитал себя королём.
Я остановился на уровне школы. На уровне двора. На уровне этих маленьких, смешных одноклассников. А нужно было целиться дальше. Гораздо дальше. Не просто король школы. Король города. Король страны. Король всего, до чего можно дотянуться. Я слишком рано насытился. Слишком рано решил, что уже достиг вершины. И эта ошибка — эта ранняя остановка в охоте за большей властью — привела меня сюда. На колени. В чужой стране. Под чужим посохом. С ножом у горла единственного человека, который ещё хоть как-то держал меня на плаву.
Я слишком рано перестал хотеть большего.
И теперь у меня не осталось ничего.