Глава 24. Простое оружие
Мы оба пригнулись, вжимаясь в сиденья, пока пули решетили корпус машины с оглушительным, металлическим треском, высекая искры из капота и разбивая лобовое стекло на паутину трещин. Осколки стекла сыпались нам на плечи и колени, а обшивка сидений разлеталась клочьями поролона там, где пули пробивали её насквозь, застревая где-то в металле кузова позади.
— У меня есть идея насчёт этого огнестрела, — сказал Гектор сквозь зубы, вжимаясь спиной в дверь со стороны водителя, его голос звучал странно спокойно для человека, находящегося под шквальным огнём, будто он уже успел мысленно просчитать следующие несколько шагов, пока я всё ещё пытался просто пережить этот конкретный момент.
Я лежал, прижавшись к полу салона, чувствуя, как каждый удар сердца отдаётся в раненом плече новой вспышкой боли, а живот тянуло при каждом резком движении тела, — и тогда снова услышал их.
Трещины.
Их голоса звучали иначе, чем прежде, — многослойные, накладывающиеся друг на друга, требовательные до предела. Но среди этого привычного хора выделялась одна, будто окрашенная в совершенно другой оттенок звука, — не то фиолетовым, не то чем-то более глубоким, почти чёрным по ощущению, — и она манила меня, звала прикоснуться, тогда как остальные вопили одно и то же слово, снова и снова, на пределе интенсивности, будто пытались перекричать друг друга.
«Возьми! Возьми его! Возьми и казни!»
Я повернул голову в сторону этой странной, отличной от остальных трещины, паря взглядом по её очертаниям, — она была темнее, гуще остальных, будто состояла не из привычного тумана, а из чего-то более концентрированного, спрессованного до предела.
Я не понимал, что происходит, — но моя рука будто перестала принадлежать мне полностью, дёрнувшись в сторону этой странной, инаковой трещины помимо моей воли, и сомкнулась вокруг чего-то внутри неё, холодного и одновременно вибрирующего, будто наполненного сдержанной энергией.
Я рванул руку назад.
И вытащил из трещины копьё.
Оно было целиком выполнено из того же фиолетового, туманного вещества, что составляло моё карманное пространство, но более плотное, более осязаемое, чем всё, что мне доводилось видеть прежде, — будто субстанция кармана в момент создания этого оружия сгустилась, спрессовалась в нечто, обладающее формой и весом, хотя, стоило мне взять древко в руку, я не почувствовал ни грамма тяжести. Поверхность его слабо пульсировала, будто внутри билось что-то живое, а острие на конце казалось настолько отточенным, что сам воздух вокруг него мерцал искажённым, преломлённым светом.
Я распахнул дверь машины, готовясь выпрыгнуть наружу, — но в этот момент раздался взрыв.
— Получилось! — закричал Гектор по-немецки, и его голос был полон почти мальчишеского восторга.
Следом раздалась ещё серия взрывов, перемежающихся криками боли — криками людей, которые всего секунду назад держали в руках оружие.
Я выглянул из машины и увидел, что пистолеты и автоматы в руках бандитов буквально разлетелись на части, а ящики с боезапасом, сложенные неподалёку, взорвались один за другим короткой цепной реакцией, оставляя за собой клубы едкого, чёрного дыма. Руки нападавших, ещё недавно сжимавшие стволы, теперь были искалечены, обожжены, а некоторые из бандитов катались по земле, воя от боли, прижимая к груди то, что осталось от их пальцев.
— Поджёг порох прямо в патронах, — пояснил Гектор с довольной усмешкой, кивая на дело своих рук. — Он сдетонировал в обоймах.
Я не мог не восхититься подобной находчивостью — использовать собственное оружие противника против него же, без единого прямого удара, — но восхищение быстро сменилось трезвым осознанием: бандиты не сдались. Те, кто не держал огнестрельное оружие в момент взрыва, уже выхватили ножи и с яростными криками бросились в нашу сторону.
В этот момент я почувствовал на себе чей-то взгляд — тяжёлый, пристальный, исходящий откуда-то из глубины одной из бандитских машин, — но не успел обратить на него должного внимания, слишком поглощённый более непосредственной угрозой.
Гектор сложил пальцы одной руки в форму пистолета и начал выпускать из указательного пальца короткие, стремительные вспышки синего пламени, разившие противников точечно, будто настоящие пули, — каждая вспышка сопровождалась коротким шипящим звуком и мгновенным вскриком того, кому не посчастливилось оказаться на пути его прицела. Я понял, что он экономит силы после утреннего боя, — полноценное пламя, охватывающее всё вокруг, требовало куда больше энергии, чем эти точные, экономные выстрелы, а лицо Гектора, несмотря на всю его сосредоточенность, выдавало признаки нарастающей усталости, которую он старательно пытался скрыть.
Я перевёл взгляд на копьё в собственных руках.
Оно выглядело необычно, скорее напоминая алебарду, чем классическое копьё, — с широким, изогнутым остриём на конце длинного древка, — и, казалось, само требовало от меня действия, вибрируя едва уловимо, будто нетерпеливое животное на поводке.
Я заметил, что в одной из бандитских машин, чуть в стороне от основной свалки, сидел мужчина в чёрном костюме, невозмутимо покуривающий сигару, пока его водитель уже заводил двигатель, готовясь к отступлению, — этот человек ни разу не шелохнулся с начала перестрелки, наблюдая за происходящим с отстранённостью зрителя, купившего билет в первый ряд.
— Возьми их главаря живым! — крикнул Гектор, отбивая очередную атаку синей вспышкой. — Допросим его — так избежим постов Триады дальше по дороге!
Я снова фыркнул от того, с какой лёгкостью Гектор раздавал приказы прямо посреди боя, будто командовал не мной, а собственным подчинённым, — но план, как ни раздражало меня это признавать, был логичным.
Я заметил, что несколько бандитов, стоявших прямо напротив меня, замерли в нерешительности, уставившись на копьё в моих руках с явным, почти суеверным страхом. Оружие пугало их куда сильнее, чем огонь Гектора, — но один из них всё же собрался с духом и бросился вперёд с занесённым ножом.
И в этот момент передо мной всплыло воспоминание.
***
Мне было шестнадцать, и я стоял на импровизированной сцене городского дома культуры, облачённый в бутафорскую кольчугу, которая натирала плечи сильнее, чем я готов был признать вслух, пахнущую пылью реквизиторской и чужим потом десятков актёров, носивших этот костюм до меня.
Постановка называлась «Ледовое побоище» — школьная театральная студия готовила её к очередной памятной дате, и режиссёр, немолодая женщина с вечно взлохмаченными волосами и пугающей энергией, вдохновившись каким-то смутным художественным порывом, решила добавить в дружину Александра Невского персонажа, вдохновлённого образом Георгия Победоносца, — копьеносца, чья роль по ходу пьесы разрасталась до почти центральной, оттеняя даже самого князя своей эффектностью. Разумеется, эту роль отдали мне — красивому, уверенному в себе, привыкшему получать главные партии без особых усилий, ещё до того, как я хотя бы раз взял в руки бутафорское оружие.
— Я и так умею драться, — заявил я тогда режиссёру, разминая копьё в руках с той самоуверенностью, что вечно опережала мои реальные навыки, небрежно взмахивая им из стороны в сторону, будто дирижёрской палочкой. — Зачем мне лишние тренировки? Я справлюсь и так, на одной харизме.
— Лёша, — раздался голос отца из-за кулис — он в те годы ещё появлялся на моих репетициях, наблюдая с той требовательной строгостью, что я тогда принимал за заботу, хотя сейчас, вспоминая это, куда яснее видел в этом обычный расчёт человека, вкладывающегося в имидж собственного сына, — тебе стоит поучиться этому как следует. Иначе тебя уберут из сюжета и сделают рядовым дружинником в задних рядах, а такой роли для тебя я не потерплю.
Меня это взбесило — сама мысль о том, что моя роль могла оказаться под угрозой из-за какой-то технической детали, о том, что кто-то смел ставить условия моему участию, — но я, стиснув зубы, согласился на пару уроков сценического боя, понимая, что упрямство сейчас обойдётся мне дороже, чем несколько часов унизительных тренировок.
Меня свели со стариком — невысоким, жилистым, одетым в до нелепости яркий, лоскутный костюм, будто сошедшим с картины какого-то авангардиста, с копной седых, торчащих во все стороны волос и глазами, в которых читалось куда больше веселья, чем я готов был ожидать от человека его возраста, — чьё имя я, к своему стыду, так и не запомнил, поглощённый в те годы исключительно собственной персоной.
— Удар должен быть широким, размашистым, — объяснял он, демонстрируя движение своим собственным, потрёпанным репетиционным копьём, двигаясь с той лёгкостью, которая совершенно не вязалась с его морщинистым лицом и сутулой спиной. — Представь, что у тебя в руках не оружие, а посох, на конце которого держатся софиты всех зрителей в зале. Ты должен управлять этим светом, вести его за собой, а не просто размахивать палкой, как деревенский мальчишка, отгоняющий гусей.
Я послушно повторил движение — неуклюже, слишком резко, — и старик покачал головой, но не без одобрительной усмешки, будто видел во мне потенциал, который сам я тогда не готов был признавать за собой.
— А зачем мне вообще сценический бой, — спросил я тогда с плохо скрываемым раздражением, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, — если в настоящей драке всё куда сложнее? Там же наверняка какие-то особые техники, боевые школы, годы тренировок.
Старик рассмеялся — тепло, беззлобно, будто вопрос показался ему одновременно наивным и до странности верным, тем самым смехом, который взрослые приберегают специально для юношеской самоуверенности.
— Проще копья не найти оружие, — сказал он, останавливая смех так же резко, как начал его, и глядя на меня с неожиданной серьёзностью. — Берёшь и бьёшь прямой удар — и всё. Всё остальное — это просто красота, мальчик мой. Украшение для тех, кто смотрит из зала.
Тогда эти слова показались мне пустой стариковской болтовнёй, очередной порцией мудрости, которую взрослые норовят навязать детям без всякого спроса. Сейчас, годы спустя, стоя на разбитой дороге посреди чужой страны с оружием, рождённым из потустороннего пространства в собственной руке, я вдруг понял, насколько буквально эти слова оказались правдой.
***
Воспоминание схлопнулось так же внезапно, как возникло, оставив после себя странное послевкусие — то ли ностальгии, то ли запоздалого узнавания собственной глупости, — и я сжал копьё крепче, перехватывая древко обеими руками именно так, как учил меня когда-то тот безымянный старик.
Бандит, бежавший на меня с ножом, был уже совсем близко — я видел его перекошенное от ярости лицо, вздувшиеся вены на шее, занесённую для удара руку.
Я нанёс один-единственный, прямой удар — точно в грудь, без размаха, без лишних движений, ровно так, как учил меня тот безымянный старик много лет назад, вкладывая в это движение всю ту простоту, которую когда-то счёл бесполезной стариковской болтовнёй.
В момент, когда остриё вошло в тело, вокруг точки удара тут же проступили крошечные трещины, стремительно расползающиеся, будто ткань реальности сама начала истончаться от контакта с оружием, пожирая плоть с той же готовностью, с какой большие трещины пожирали пули, — и через долю секунды на месте груди бандита образовалось круглое, аккуратное отверстие, слабо светящееся сиреневым по краям, сквозь которое я мог видеть асфальт дороги позади него.
Бандит рухнул на землю раньше, чем успел закончить движение, даже не успев толком осознать, что произошло.
Остальные, кто ещё колебался, атаковать меня или нет, отпрянули разом, единым испуганным движением, будто увиденное только что окончательно убедило их в правильности собственных сомнений, — кто-то попятился, кто-то и вовсе развернулся, бросившись прочь от места схватки, растеряв всю прежнюю решимость.
А мужчина в чёрном костюме, наблюдавший за всем этим из машины с прежним, нетронутым спокойствием, выбросил недокуренную сигару в открытое окно и принялся быстро набирать что-то на телефоне, его пальцы двигались по экрану с той нервной поспешностью, что окончательно выдавала истинный масштаб его тревоги, как бы старательно он ни пытался сохранить невозмутимое выражение лица.