Глава 18. Логика безумца
— Раз уж мы здесь, — сказал я Гектору, — спроси у него про карту. Может, он помнит, к какому из избранных нам стоит направиться дальше.
Гектор перевёл вопрос на немецкий Лукасу, тот, в свою очередь, обратился к Императору на китайском. Мы ждали, глядя, как Император слушает переводчика с той же царственной невозмутимостью, с которой слушал бы доклад придворного советника.
Император задумался, забавно наморщив лоб — жест, странно неуместный на его безупречном лице, — и ответил что-то Лукасу. Тот пересказал услышанное Гектору по-немецки, а Гектор, дождавшись, пока переводчик договорит, повернулся к нам с переводом на русский.
— Он говорит, что вспомнил, — сказал Гектор. — Была карта. Старуха её показывала. Изображение, впрочем, ему не понравилось — стиль хороший, но слишком уж мелкий, деталей не разглядеть. Когда старуха забыла карту у него, он просто выкинул её в урну неподалёку.
Ответ повис в воздухе.
Гектор застыл, явно не веря собственным ушам, а я почувствовал, как во мне поднимается что-то среднее между изумлением и почти праведным возмущением. Выбросить карту. Просто взять и выбросить — как использованную салфетку, как ненужный чек из супермаркета, — карту, которая для меня самого стала едва ли не частью собственного тела, единственным ощутимым доказательством моей связи с этой безумной новой реальностью. Мысль о том, что где-то в переполненной урне на окраине Сианя валяется чья-то судьба, чей-то потенциальный союзник или враг, просто потому что показалась Императору «слишком мелкой», вызывала у меня почти физическое неудобство.
— Спроси, помнит ли он, кто был на следующей карте, — сказал я.
Гектор передал вопрос Лукасу, тот — Императору. Ответ прошёл ту же цепочку в обратном направлении, прежде чем достиг наших ушей.
— Он не запоминает вещи, не связанные с ним или империей, — перевёл Гектор. — Особенно вещи, способные отвлечь от главной цели.
Император поднялся, отряхнул невидимую пыль с рукава и махнул рукой в сторону тоннеля, произнеся что-то новое. Лукас перевёл это Гектору, а тот — нам.
— Он говорит, что нам пора на поверхность, — сказал Гектор. — Скоро выбраться из Китая станет затруднительно.
— Почему? — спросил я, и вопрос снова прошёл через оба звена цепочки, прежде чем вернуться ко мне ответом.
— Скоро начнётся немало войн, — перевёл Гектор слова Императора. — А небо, разумеется, будет посвящено богам — чтобы им было удобнее наблюдать за сражениями. Самолёты станут загораживать обзор.
Я не сразу нашёлся, что на это ответить.
Формулировка казалась одновременно нелепой и — что пугало куда больше — совершенно логичной изнутри собственной системы координат, в которой существовал этот человек. Глупостью это не было. Скорее это было что-то настолько уверенное в себе, настолько лишённое всякого сомнения, что граница между безумием и гениальностью стиралась почти полностью.
Я вспомнил Гектора, вспомнил его холодную, выверенную логику юриста, привыкшего просчитывать каждый шаг, взвешивать риски, оперировать доказательствами. Император же, судя по всему, не нуждался ни в чём подобном — он просто знал, будто истина сама вливалась в него откуда-то извне, минуя стадию рассуждения. Всё, что говорил и делал этот человек, выглядело как нечто из ряда вон выходящее, — и при этом ни разу не противоречило внутренней логике, будто он вовсе не думал в привычном смысле этого слова, а просто действовал по чистой, беспримесной интуиции, которая почему-то всегда оказывалась права. Такая уверенность казалась мне одновременно пугающей и — что было куда неприятнее признавать — по-настоящему притягательной.
Гектор через переводчика поблагодарил Императора за уделённое время и предложил обменяться контактами — на случай, если понадобится связаться друг с другом в будущем, ведь теперь их, пожалуй, можно было назвать друзьями.
Цепочка перевода отработала в обе стороны, и Император рассмеялся — искренне, звонко, ещё до того, как Гектор успел получить перевод целиком.
— Он говорит, что не пользуется гаджетами, — перевёл Гектор чуть погодя. — Они слишком ненадёжны. Скоро он продемонстрирует эту ненадёжность на одном весьма важном...
Гектор осёкся на середине фразы.
Лукас, до этого момента переводивший спокойно и деловито, вдруг напрягся всем телом — я увидел, как краска сходит с его лица, как пальцы, обычно порхавшие в воздухе при каждой фразе, теперь замерли, вцепившись друг в друга. Что бы ни произнёс Император дальше — какое бы имя ни слетело с его губ, — оно осталось непереведённым: Лукас просто перестал выполнять свою работу, слушая продолжение речи Императора молча, с нарастающим ужасом на лице, не пытаясь донести смысл услышанного дальше по цепочке.
Гектор тоже не расслышал это имя целиком — уловил лишь обрывок, слог, показавшийся ему смутно знакомым, но недостаточный, чтобы сложиться в нечто конкретное.
А затем Лукас заговорил сам — быстро, взволнованно, по-немецки, обращаясь к Гектору напрямую, минуя всякий протокол.
— Он говорит, — торопливо пересказал Гектор, пока переводчик продолжал что-то возмущённо выговаривать уже Императору, тыча пальцем в его сторону с той смелостью, которая, должно быть, стоила ему немалых усилий, — что больше не желает вести диалог с террористом, замышляющим недоброе против главы партии. Говорит, что не станет никому рассказывать про нас, но и помогать дальше не намерен.
Лукас, судя по всему, требовал, чтобы Император немедленно нас отпустил, — его голос срывался на крик, руки взмахивали в воздухе с той же экспрессией, с которой он переводил в музее, только теперь в этих жестах читался неподдельный, почти отчаянный страх пополам с яростью человека, понявшего, во что его втянули.
Император на эти вопли не реагировал вовсе — ни одним мускулом лица, будто крики Лукаса были не более чем шумом ветра, недостойным даже мимолётного внимания. Судя по всему, в переводчике он видел не человека, а исключительно инструмент, временно оказавшийся полезным и не заслуживающий большего.
Вместо ответа он извлёк откуда-то — я так и не понял откуда именно, будто предмет просто соткался из воздуха рядом с его ладонью — три небольшие нефритовые таблички и протянул их каждому из нас по очереди: Лизе, мне и, наконец, Гектору. На гладкой зелёной поверхности были выгравированы китайские иероглифы, смысла которых я разобрать, разумеется, не мог, — тонкие, изящные линии, вырезанные с той же безупречной точностью, что отличала всё, к чему прикасался этот человек.
Табличка была неожиданно тяжёлой для своего размера, холодной на ощупь, будто камень хранил в себе частицу той же подземной тьмы, из которой мы только что выбрались.
Он произнёс что-то короткое, глядя на нас с той же безупречной, царственной улыбкой
Я машинально потянулся за телефоном, чтобы включить переводчик и узнать перевод фразы, — но связи внутри подземного зала не было ни на одном делении, и попытка провалилась прежде, чем успела начаться. Тем не менее по одним лишь жестам Императора — тому, как он указывал на таблички, затем на себя, затем очерчивал в воздухе широкий, приглашающий круг — стало ясно и без слов: эти таблички были пропуском к нему в любое время, когда бы нам ни понадобилось.
После этого Император жестом велел нам следовать за ним и лично проводил нас через тоннель обратно к выходу, распрощавшись с элегантностью человека, провожающего дорогих гостей с приёма.
***
Едва мы выбрались на поверхность, Гектор и я тут же принялись обсуждать увиденное, а Лукас, всё ещё трясущийся, без единого слова развернулся и быстрым шагом скрылся в толпе, даже не попрощавшись, — судя по всему, навсегда вычеркнув нас из своей жизни в ту же секунду, как только оказался достаточно далеко от оцепления.
— Он действительно похож на настоящего правителя, — сказал Гектор задумчиво, пока мы шли прочь от музея по узкой, петляющей улочке. — Но такому человеку необходим толковый советник. И, судя по картам, эта роль вполне могла бы достаться нашему Магу.
— Я не собираюсь никому ничего советовать, — отрезал я. — Я хочу сам стать королём, а не чьей-то правой рукой.
Слова вырвались резче, чем я планировал, — сама мысль о том, что моя роль в этой новой иерархии могла свестись к шёпоту на ухо чужому величию, вызывала во мне что-то похожее на отвращение. Я слишком долго был никем, чтобы теперь согласиться на вторую по значимости роль только потому, что первая уже казалась занятой кем-то более обаятельным.
Гектор рассмеялся — громко, от души, будто мои слова показались ему невероятно забавными в своей наивности.
— Что ж, — сказал он, отсмеявшись, — обсудим твои королевские амбиции позже.
Мы шли молча ещё некоторое время, и я почувствовал, как в воздухе повисает нечто невысказанное — Гектор явно обдумывал что-то, поглядывая на меня искоса с той же расчётливой задумчивостью, с которой он вёл переговоры.
— У нас проблема, — сказал он наконец. — Мы упустили единственную зацепку к следующему избранному. Карта выброшена, в лучшем случае давно вывезена вместе с мусором на свалку, а других наводок у нас нет.
— И что ты предлагаешь? — спросил я.
— Предлагаю сместить приоритеты, — сказал Гектор. — У меня, если ты помнишь, тоже есть цель — та, которую я не спешил раскрывать. Помоги мне добиться её в Германии, и я обещаю выполнить любое желание твоё и твоей спутницы в благодарность. Любое, в разумных пределах.
Лиза, шедшая рядом, вскинула на него удивлённый взгляд, но промолчала, явно ожидая моей реакции прежде, чем формировать собственную.
Я взвесил предложение, прокручивая в голове все возможные подвохи, — Гектор не был человеком, способным на щедрость без расчёта, и это в равной степени и настораживало меня, и успокаивало. Настораживало, потому что за любым его предложением стояла выгода, которую он не спешил озвучивать полностью. Успокаивало, потому что предсказуемый расчёт был для меня куда понятнее слепого альтруизма, в который я всё равно бы не поверил.
— Что за цель? — спросил я.
— Расскажу в гостинице, — ответил Гектор. — Заодно объясню, как заключить контракт с твоей силой. Идёт?
Я кивнул, хотя внутри уже прикидывал, как обратить это соглашение в свою пользу дальше, чем предполагал сам Гектор.
***
До гостиницы оставалось всего ничего, когда голод, который я до этого момента успешно игнорировал, напомнил о себе с новой силой.
Перед самым входом в отель, в неприметном углу здания, лишённом, что было довольно странно для Китая, каких-либо камер наблюдения, обнаружилась маленькая закусочная — несколько пластиковых столиков, выцветшая вывеска с облупившимися иероглифами, запах чего-то жареного, доносящийся из-за приоткрытой двери. Лиза, весь день мечтавшая поесть хоть что-нибудь, тут же предложила зайти туда и заказать еду через телефон, раз уж переводчика с нами больше не было.
Мы зашли внутрь.
Помещение оказалось меньше, чем выглядело снаружи, — тесное, полутёмное, с несколькими столиками, за которыми сидели молчаливые мужчины, разом прекратившие разговоры при нашем появлении. Взгляды, брошенные в нашу сторону, задержались чуть дольше, чем требовала обычная вежливость к случайным туристам.
И почти сразу стало ясно: это была не просто закусочная.
Я увидел, как лицо Гектора меняется — черта за чертой, будто разрозненные детали внезапно сложились у него в голове в единую, узнаваемую картину: отсутствие камер, слишком внимательные взгляды, странная тишина, повисшая с той секунды, как за нами закрылась дверь. Годы работы прокурором, судя по всему, оставили в нём достаточно чутья, чтобы за пару секунд распознать то, на что я сам, не имея подобного опыта, попросту не обратил бы внимания. Он ничего не объяснил, просто развернулся, коротко бросив нам с Лизой одно слово — «выходим», — и попытался вывести нас обратно на улицу тем же путём, каким мы вошли.
Но путь к выходу уже перегораживали двое.
Огромные, широкоплечие мужчины — ни один из них, впрочем, не превышал ростом самого Гектора, а на фоне его исполинской фигуры оба и вовсе казались подростками, почти детьми, несмотря на устрашающие габариты. Они стояли неподвижно, скрестив руки на груди, с тем спокойным, ленивым выражением лиц, которое бывает только у людей, полностью уверенных в собственном превосходстве в конкретно этом помещении, — и не собирались отходить в сторону ни на сантиметр.
Позади нас звук отодвигаемых стульев подсказал, что молчаливые посетители за столиками тоже начали подниматься.