Глава 16. Гробница Цинь Шихуанди
Билеты на поезд мы взяли быстро, а следом почти так же быстро начали оформлять визу — Повешенный, судя по всему, умел решать бюрократические вопросы с той же холодной эффективностью, с какой вёл переговоры. Он двигался по коридорам визового центра с уверенностью человека, для которого бюрократия давно перестала быть препятствием, а превратилась в набор формальностей, легко решаемых при должном терпении и правильно выбранных словах.
Пока мы стояли в очереди, заполняя бланки, меня настигла мысль, показавшаяся достаточно важной, чтобы озвучить её вслух.
— А как мы вообще собираемся общаться с этим китайцем? — спросил я. — Никто из нас троих не знает китайского.
— У меня есть товарищ в Китае, — ответил Повешенный, не отрываясь от собственных документов. — Он обязан мне по гроб жизни. Знает и немецкий, и китайский.
Меня это не устроило.
— То есть мы с Лизой фактически не будем участвовать в переговорах, — сказал я, стараясь звучать спокойно, хотя раздражение уже поднималось внутри. — Ни я, ни она не знаем ни немецкого, ни китайского. Вся суть беседы будет проходить между тобой и твоим товарищем на немецком, а нам достанется только пересказ через два звена. Общаться так — неудобно и нелогично. Не проще ли найти одного человека, который знает китайский и русский напрямую?
Повешенный усмехнулся, не поднимая взгляда, продолжая методично заполнять графу за графой аккуратным, почти каллиграфическим почерком.
— Так не выйдет, — сказал он. — У меня нет знакомых, которым я мог бы доверять настолько же. А дело, поверь мне, не той важности, чтобы доверять его первому встречному переводчику с улицы. Мой товарищ проверен годами. Незнакомец, найденный по объявлению, может оказаться болтливым, любопытным или попросту продажным, — а нам не нужны лишние уши в разговоре с человеком, способным сдвигать землю.
Возразить было нечем — логика в этом была, пусть и раздражающая. Я кивнул, и мы отправились в аэропорт.
***
В аэропорту всё прошло гладко, если не считать одного любопытного обстоятельства, которое всплыло почти случайно, на паспортном контроле.
Мы не знали имён друг друга.
Точнее — Повешенный не знал имени Лизы, а мы с ней так и не удосужились узнать, как зовут его самого, слишком поглощённые более насущными вопросами вроде выживания и планов на будущее. Когда сотрудница на паспортном контроле, сверяясь с документами, произнесла вслух: «Гектор...» — и дальше последовала длинная, тяжеловесная немецкая фамилия, состоящая, кажется, из трёх слов, склеенных воедино, — я даже не попытался её запомнить, понимая, что это бесполезно.
Гектор. Значит, вот как его зовут.
Когда очередь дошла до Лизы, и сотрудница назвала её имя, Гектор чуть склонил голову, глядя на неё с той же вежливой, отточенной улыбкой, с которой он вёл почти любой разговор.
— Лиза, — повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Оно вам подходит.
Лиза лишь коротко кивнула в ответ, без малейшего намёка на смущение или благодарность, — комплимент, судя по всему, не произвёл на неё никакого впечатления. Она вообще редко реагировала на подобные вещи так, как реагировали другие девушки, которых я знал, — не краснела, не отводила взгляд, не пыталась ответить встречной любезностью просто из вежливости.
Но что-то внутри меня всё равно качнулось — коротко, неприятно, будто что-то сдвинулось с места без разрешения. Я попытался понять, что именно это было — раздражение от того, что этот человек вообще позволил себе подобную вольность, или что-то менее объяснимое, спрятанное глубже, — но не преуспел ни в том, ни в другом. Я не стал разбираться дальше, списав неприятное ощущение на усталость и напряжение последних дней.
***
Прилетев в Пекин, мы первым делом решили выяснить, что вообще собираемся делать в этом городе, раз землетрясение произошло совсем в другой провинции.
— Здесь мы встретимся с моим товарищем, — объяснил Гектор, пока мы шли через терминал. — А затем отправимся в Сиань. Именно там будем искать Императора.
— Найти его будет крайне тяжело, — заметил я. — Китайцев миллионы. Мы даже не знаем, как выглядит пробуждённый человек — если он вообще не скрывается специально.
— Это не проблема, — ответил Гектор с уверенностью, не допускающей возражений. — С момента землетрясения прошло уже три дня. В ближайшую пару суток Император наверняка объявится сам, во всеуслышание. Такие силы не удерживают в секрете долго. Нам нужно лишь подождать.
Спорить не хотелось — отчасти потому что аргумент звучал разумно, отчасти потому что усталость от перелёта давила сильнее любопытства.
Мы отправились к переводчику.
Им оказался невысокий мужчина с чёрными волосами, но вполне европейской внешностью, — контраст, который на мгновение меня озадачил, прежде чем я решил не вдаваться в подробности его происхождения. Звали его Лукас, и он оказался человеком до крайности эмоциональным — жестикулировал при каждой фразе, менял интонации ежесекундно, будто актёр, вечно находящийся на сцене, для которого любой разговор был поводом для маленького представления. Он тряс руку каждому из нас по очереди с преувеличенным энтузиазмом, будто мы были не случайными знакомыми его патрона, а долгожданными родственниками, и что-то оживлённо тараторил по-немецки Гектору — судя по интонациям, что-то вроде «как рад помочь» и «наконец-то интересное дело». Русского Лукас не знал ни слова, и всё, что доставалось нам с Лизой напрямую, — это его широкая, слегка нервная улыбка и энергичные кивки в нашу сторону.
Опасности он не излучал совершенно — ни намёка на ту тяжёлую, давящую ауру, которую я почувствовал при первой встрече с Гектором. Судя по всему, силы у этого человека попросту не было — обычный человек, втянутый в чужие дела чувством долга или страхом, а может, и тем, и другим одновременно.
***
На следующий день мы уже были в Сиане.
Казалось, у нас ещё оставалась уйма времени до того, как Император решит объявиться, — но, как выяснилось позже, мы прибыли туда как нельзя вовремя.
Лиза, которая всю жизнь мечтала побывать в Китае, предложила «пока есть время» сходить в музей — и, разумеется, музеем этим оказался тот самый, где хранилась терракотовая армия. Пока мы шли туда пешком, она без остановки сыпала фактами — что воинов было обнаружено свыше восьми тысяч, и у каждого своё, неповторимое лицо, вырезанное вручную; что изначально все фигуры были раскрашены в яркие цвета, но краска осыпалась почти сразу после раскопок из-за контакта с воздухом; что сам Шихуанди начал строить эту гробницу для себя ещё подростком, будучи одержим идеей о бессмертии и власти, простирающейся за пределы смерти, — и к середине пути я уже с трудом сдерживал раздражение от этого неиссякаемого потока энтузиазма, каждый факт которого казался мне абсолютно бесполезным для нашей текущей цели.
Гектору, напротив, это явно нравилось.
— Это же чистое воплощение русской простодушности! — со смехом бросил он в какой-то момент, слушая очередной восторженный факт из уст Лизы.
Лизу это, кажется, не задело — по крайней мере, не так, как задело бы меня на её месте, — но она чуть посуровела и произнесла ровным, официальным тоном:
— Прошу вас не говорить обо мне так, — она специально выделила «вы», подчёркивая дистанцию, которую решила установить между собой и этим человеком.
Гектор лишь пожал плечами, явно забавляясь этой мелкой попыткой поставить его на место, но спорить не стал.
Я отметил про себя эту деталь — то, как легко и естественно Лиза перешла на холодную формальность с человеком, который угрожал ей жизнью буквально несколько дней назад, но при этом продолжала называть меня, человека, столкнувшего её с плеча и практически пригрозившего расправой, привычным «ты» без малейшей запинки. Что-то в этом наблюдении показалось мне важным, хотя я и не смог сразу сформулировать, что именно.
Подойдя к музею, мы увидели, что он закрыт — на неопределённый срок, судя по табличке у входа.
Гектор был искренне удивлён и попросил Лукаса расспросить местных о причине закрытия. Переводчик тут же подошёл к одному из зевак, толпившихся неподалёку у оцепления, — судя по количеству людей, собравшихся поглазеть на закрытый музей, случившееся давно перестало быть местным секретом, — и после короткого, оживлённого разговора на китайском вернулся к нам, тут же взволнованно затараторив по-немецки, обращаясь исключительно к Гектору.
Гектор слушал, слегка нахмурившись, время от времени вставляя короткие уточняющие вопросы на том же языке, а затем повернулся к нам с Лизой и перевёл услышанное на русский.
— Он говорит, что день назад терракотовая армия начала двигаться, — сказал Гектор. — Своим ходом, понимаете? Вышла прямо из музея. Сейчас там оцеплён и сам музей, и весь путь, по которому прошли статуи.
Китаец, стоявший рядом, продолжал что-то взволнованно говорить, активно жестикулируя, и Лукас торопливо пересказывал услышанное Гектору по-немецки, а тот, дождавшись паузы, снова обратился к нам.
— Он говорит, это проклятие Шихуанди, — перевёл Гектор. — За то, что недавно потревожили его гробницу.
— Что значит «потревожили»? — спросил я.
Гектор передал вопрос Лукасу по-немецки, тот в свою очередь обратился к местному жителю, выслушал ответ и, оживлённо жестикулируя, пересказал его Гектору. Тот повернулся к нам с посерьёзневшим лицом.
— Уже два дня из гробницы доносятся звуки марша, — перевёл он. — Это пугает местных жителей. Особенно после землетрясения.
Гектор медленно кивнул, глядя в сторону оцепленной территории музея с выражением, в котором смешались удовлетворение и настороженность.
— Похоже, — сказал он тихо, — мы нашли Императора.
Я почувствовал, как внутри поднимается странная смесь азарта и тревоги — азарта охотника, наконец напавшего на след, и тревоги человека, который прекрасно помнил, чем закончилась моя единственная встреча с существом, обладающим настоящей, необузданной силой. Если Повешенный со своим огнём казался мне опасным, то что представлял из себя человек, способный поднять восьмитысячную каменную армию и заставить её маршировать?
***
Глубоко под землёй, в скрытой от посторонних глаз гробнице Цинь Шихуанди, мужчина с неразличимым, размытым для стороннего наблюдателя лицом выбрался из тёмного лаза прямо к берегу ртутной реки, тонкой серебристой лентой пересекавшей подземный зал.
Свод над его головой терялся в темноте, слишком высокий, чтобы принадлежать естественной пещере, — искусственный потолок, выложенный камнем более двух тысячелетий назад, украшенный созвездиями из драгоценных камней, до сих пор тускло мерцавшими в почти полной темноте, будто звёзды, застигнутые под землёй в момент, когда небо было моложе. Воздух здесь был плотным, тяжёлым от испарений ртути, и любой обычный человек, проведший в этом зале хотя бы несколько минут, давно бы лишился рассудка или жизни. Но мужчина, судя по всему, не был обычным человеком уже очень давно.
Он не спешил.
Он подошёл к сундукам, хранившимся в императорских покоях столетиями, нетронутыми, будто дожидавшимися именно этого момента, и начал одеваться — неторопливо, обстоятельно, будто каждый слой шёлка, каждая деталь облачения имели для него ритуальное значение, значившее куда больше, чем простое прикрытие тела.
— Осталось лишь найти небесный мандат, — пробормотал он себе под нос, застёгивая последнюю пряжку, — и моя армия достигнет Пекина.
Он замер на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то за пределами подземного зала, — к далёкому, едва уловимому шуму у входа в гробницу, к голосам, звучавшим на языке, явно чужом этим землям.
«Что это за странные иностранцы у входа в пещеру?» — подумал он.
Губы мужчины медленно растянулись в улыбке.
«Похоже, кто-то хочет стать императорским дебютом».