Глава 19. Золотые зубы
Дверь в дальнем углу закусочной, судя по всему ведущая в подсобное помещение для персонала, распахнулась, и оттуда вышел мужчина.
Он заговорил на китайском — быстро, с той ленивой властностью, с которой обращаются к людям, чьё мнение заранее не имеет значения, — а затем, заметив, видимо, полное недоумение на наших лицах, рассмеялся и без видимого труда переключился на английский.
— Невежливо покидать заведение, ничего не заказав, — сказал он, растягивая слова с сильным, но вполне разборчивым акцентом. — Белые люди вообще редко заходят в такие места.
Я быстро прикинул ситуацию.
Если это действительно было что-то вроде бандитского притона, замаскированного под закусочную, — а судя по атмосфере в зале, сомнений в этом почти не осталось, — единственным разумным вариантом было извиниться и как можно быстрее убраться отсюда, не провоцируя лишний конфликт.
— Мы ошиблись адресом, — ответил я по-английски, стараясь звучать максимально нейтрально и безобидно. — Поняли, что здесь нет той еды, которую мы искали, и решили сразу уйти. Прошу прощения за беспокойство.
Я говорил медленно, чётко выговаривая каждое слово, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без малейшей дрожи, — годы манипуляций научили меня хотя бы этому: даже если внутри всё сжимается от страха, снаружи нужно выглядеть спокойным, потому что паника всегда провоцирует хищника сильнее, чем неподвижность. Краем глаза я оценивал расстояние до двери, количество столиков между нами и выходом, число людей, способных преградить путь, — все те расчёты, что я делал рефлекторно, ещё не до конца осознавая, зачем именно они мне понадобятся.
Мужчина подошёл ближе, и только теперь я разглядел его как следует.
Невысокий, не выше ста шестидесяти восьми сантиметров, но одетый в костюм такого качества, что цена одной только ткани, вероятно, превышала бюджет нашей поездки в несколько раз. Один глаз у него был слепым — затянутым мутной, молочной плёнкой, — а когда он улыбнулся, я увидел, что все его зубы, до единого, были золотыми, поблёскивающими даже в тусклом освещении закусочной. Весь его облик — от вычурного перстня на пальце до расслабленной, ленивой позы — кричал о статусе человека, привыкшего к абсолютной власти в собственных владениях.
Остальные посетители, до этого сидевшие молча за своими столиками, теперь смотрели на него с той почтительной настороженностью, с которой смотрят на человека, способного одним словом решить, кому здесь жить, а кому — нет. Никто не двигался без его разрешения, никто не осмеливался вмешаться в разговор, — и от этого молчаливого, отработанного подчинения по спине у меня пробежал холодок, куда более острый, чем от одного лишь вида ножа.
Он здесь был главным. Это читалось без перевода.
— Обычные туристы так себя не ведут, — сказал он, делая ещё пару неспешных шагов в нашу сторону. — Особенно имея в своих рядах детектива.
Договаривая последнее слово, он чуть отступил в сторону — и в то же мгновение, слишком быстрое, чтобы я успел среагировать, выхватил из-под полы пиджака нож и прижал лезвие к моему горлу.
Холод металла обжёг кожу сильнее, чем я мог представить, — я замер полностью, не дыша, чувствуя, как каждый мускул тела кричит о необходимости действовать и одновременно понимает полную бессмысленность любого движения. Один рывок с его стороны — и всё закончится раньше, чем я успею произнести хоть слово в свою защиту.
— Не дёргайся, — сказал он спокойно, без малейшего напряжения в голосе, будто проделывал это далеко не в первый раз. — А твой товарищ из ЦРУ пусть встанет на колени и сдаст всё оружие.
— Я не из ЦРУ, — вмешался Гектор резко, вскидывая руки в успокаивающем жесте, хотя в его голосе не было и намёка на панику — только холодный, стремительный расчёт человека, оценивающего варианты. — Я безоружен. Мы просто хотим уйти.
Лиза стояла позади нас, дрожа всем телом, явно не понимая, что вообще можно сделать в этой ситуации, — я видел краем глаза, как её пальцы судорожно сжимаются на ремешке сумки, будто это могло послужить хоть каким-то оружием. Она не издавала ни звука, только переводила взгляд с ножа у моего горла на лица бандитов вокруг, и в её глазах читался тот же ужас, что я видел в них на скамейке в парке, когда мы впервые встретили Гектора.
И тогда я услышал их.
Трещины — те немногие, что каким-то образом проникли даже в это тесное, лишённое привычного простора помещение, — начали трескаться с новой силой, издавая пронзительный, режущий звук, будто кто-то царапал стекло ногтями. Их голоса слились в единый, настойчивый хор, куда более отчётливый и требовательный, чем всё, что я слышал от них прежде.
«Убей его. Убей. Он злой».
Я не знал, откуда трещины черпали подобную уверенность — видели ли они что-то во мне недоступное человеческому взгляду, или просто реагировали на исходящую от этого человека угрозу так же, как реагировали на любую опасность, — но в их настойчивости было что-то, отдалённо напоминающее заботу, если такое слово вообще было применимо к существам, ещё вчера с удовольствием причинявшим мне боль.
Лезвие холодило кожу на моей шее, и я не был уверен, могу ли я вообще пошевелиться, не рискуя тут же лишиться горла.
Мужчина с золотыми зубами рассмеялся над словами Гектора — коротко, презрительно.
И одним быстрым, почти небрежным движением опустил нож и вогнал лезвие мне в живот.
Боль оказалась не такой, какой я её всегда представлял, — не резкой вспышкой, а тяжёлым, всепоглощающим давлением, будто в меня забили раскалённый кол, а потом это давление сменилось жгучим, разрывающим жаром, растекающимся волнами от точки удара по всему телу. Звук, который вырвался из меня, не был похож ни на крик, ни на стон, — что-то среднее, животное, лишённое всякого достоинства, которое я так отчаянно пытался сохранить последние минуты.
Мужчина вытащил лезвие так же небрежно, как воткнул его, — почти лениво, будто выполнял рутинную, давно надоевшую процедуру, — и отступил на шаг, вытирая клинок о собственный рукав, даже не потрудившись взглянуть на то, что осталось лежать у его ног.
В ту же секунду все посетители закусочной поднялись со своих мест и бросились на нас с оружием наперевес.
Я упал на колени, а потом на бок, чувствуя, как тёплая, липкая кровь пропитывает ткань куртки под пальцами, которыми я инстинктивно зажал рану.
В глазах темнело.
Трещины вокруг меня заметались хаотично, беспорядочно, их прежний торжествующий, дразнящий тон сменился чем-то похожим на настоящую панику — будто сама мысль о моей возможной смерти пугала их не меньше, чем меня самого, будто моё существование было для них жизненно необходимым, а не просто источником развлечения. Они метались из стороны в сторону, раскрывались и схлопывались судорожными, неровными рывками, и в их шелестящем, множащемся хоре я теперь различал не насмешку, а нечто похожее на отчаяние.
Лизу схватили мужчины, стоявшие у входа, — быстро, без всякой жалости, отшвырнув её в сторону, где двое других уже начали скручивать ей руки верёвкой, не обращая внимания на её сдавленные, приглушённые крики. Я хотел броситься к ней, хотел хотя бы закричать, потребовать, чтобы её отпустили, — но тело отказывалось подчиняться, скованное болью и стремительно наступающей темнотой на краях зрения.
Гектор попытался сначала действовать так же, как действовал против охранников и консьержки, — точечно, эффективно, вырубая противников поодиночке коротким контактом раскалённой ладони. Один бандит рухнул, не успев дотянуться до кобуры, второй осел на пол с обожжённым, почерневшим отпечатком ладони на плече, — но остальные, увидев участь товарищей, лишь замедлились на долю секунды и продолжили наступление, теперь уже с большей осторожностью, окружая Гектора широким полукругом.
Почти сразу стало ясно: против такого количества нападавших одновременно этот метод не сработает. Слишком много целей, слишком мало времени на точность, а любая ошибка означала бы, что кто-то из них доберётся до горла прежде, чем Гектор успеет обезвредить следующего. Я видел, как на его лице — даже сквозь застилающую мне глаза пелену боли — промелькнуло что-то похожее на быстрый, отчаянный расчёт, тот самый, что я сам не раз видел в зеркале в моменты, когда нужно было принимать решение немедленно, без права на ошибку.
Значит, оставался только один вариант — применить силу в полную мощь, рискуя всем, лишь бы не погибнуть самому.
Я успел заметить, как на секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на сожаление — быстрая, почти незаметная тень, будто он знал цену тому, что собирался сделать, и всё равно не видел иного выхода. Это была первая трещина в его непроницаемом фасаде за всё время нашего знакомства, и даже в тот момент, истекая кровью на грязном полу, я успел это отметить.
Гектор взмахнул руками, и пламя вырвалось наружу, отшвыривая ближайших бандитов, как порыв урагана отшвыривает сухие листья. Их тела впечатались в стены и перевёрнутые столики с глухими, тяжёлыми ударами, а воздух в закусочной мгновенно раскалился настолько, что я почувствовал это даже лёжа на полу, даже сквозь собственную кровь и боль.
Вокруг него тут же заплясали два огня одновременно — синий, ровный, почти спокойный на вид, но невероятно жгучий, судя по тому, как отшатывались от него даже те, кто не подходил близко, — и оранжевый, бушующий, неистовый, пожирающий воздух вокруг с голодным, ревущим гулом. Никогда прежде я не видел, чтобы Гектор использовал оба пламени разом, и в этом зрелище было что-то одновременно завораживающее и откровенно пугающее — будто передо мной на секунду приоткрылась истинная, неприкрытая мера его силы, которую он до сих пор тщательно придерживал.
Бандиты опешили, отступая на пару шагов, — но мужчина с золотыми зубами лишь рассмеялся ещё громче, глядя на это зрелище с явным, нескрываемым удовлетворением, будто получил долгожданное подтверждение собственной догадки. Даже слепой глаз, казалось, смотрел на разгорающееся пламя с тем же хищным интересом, что и здоровый.
— Та женщина из Индии с красными волосами была права! — прокричал он, и переводить эти слова не требовалось — интонация торжества была понятна на любом языке. — Вы и правда пришли, избранные! Убить их!
Слова эти пробились даже сквозь пелену боли, затуманивавшую моё сознание, — потому что означали нечто куда более тревожное, чем сам факт нападения. Похоже избранная из Индии, чей культ мы видели лишь мельком, в новостной сводке на экране телефона Лизы, каким-то образом успела связаться с преступным миром в другой стране, предупредить их, вооружить знанием, которого не было даже у нас самих. Значит, Орден — или что бы ни стояло за всем этим — был куда более разветвлённой сетью, чем я успел себе представить, и о нашем существовании знали далеко не только избранные.
Несколько бандитов выхватили пистолеты и открыли огонь — прямо в Гектора, прямо в меня, распластанного на грязном полу закусочной в растущей луже собственной крови. Выстрелы слились в оглушительный, непрерывный грохот, эхом отражающийся от тесных стен, и я видел, как Гектор вскинул руки, пытаясь прикрыться собственным пламенем, хотя было совершенно непонятно, способен ли огонь остановить пулю так же, как останавливает кулак.
Лизу, однако, не тронули — лишь оглушили коротким, деловитым ударом и потащили прочь, надёжно связанную, к чему-то, что, судя по всему, было для этих людей более ценным трофеем, чем просто мёртвое тело. Это должно было напугать меня сильнее всего остального — то, что её решили сохранить, а не убить, — но сознание уже отказывалось выстраивать связные мысли.
А мир вокруг меня в этот момент начал растворяться в густой, накатывающей фиолетовой дымке.
Я падал — куда-то вниз, сквозь пол, сквозь само здание, сквозь реальность, — не чувствуя больше ни боли, ни холода, ни собственного тела, лишь бесконечное, засасывающее ощущение падения, которому не было видно конца.
Я не мог понять, было ли это спасением или последним, что мне суждено было почувствовать перед смертью.