Глава 10. Тот, кто идёт по следу
Я не помнил, как встал с асфальта.
Помнил только обрывки: чьи-то шаги, обходившие меня по широкой дуге, чей-то голос, спросивший, всё ли в порядке, и мой собственный, донёсшийся будто издалека, ответивший что-то невнятное, лишь бы отвязаться. Помнил только, что в какой-то момент обнаружил себя уже идущим — шатаясь, держась за стены домов, — в сторону парка, потому что часы на телефоне показывали без четверти десять, а обещание, данное вчера Лизе, оказалось единственной мыслью, достаточно прочной, чтобы удержать меня на ногах, когда всё остальное во мне требовало просто лечь на асфальт и не двигаться.
Я добрался до знакомой скамейки и опустился на неё, чувствуя, как голова гудит, как пульсирует глаз, как тело ощущается чужим, будто принадлежит кому-то другому, а я всего лишь временно им управляю.
Лиза пришла ровно в десять — я даже не успел удивиться её пунктуальности, потому что всё моё внимание было занято попытками не завалиться на бок.
— Лёша, — она замерла в паре шагов, разглядывая меня с нарастающим ужасом. — Что с тобой? Ты выглядишь так, будто тебя переехали.
— Похоже, сила проявилась, — сказал я коротко, не имея ни сил, ни желания вдаваться в подробности. — Ночью и сегодня утром. Меня затягивало в трещины. Мне нужна твоя помощь — если я снова отключусь, пока буду пытаться войти осознанно, кто-то должен быть рядом, чтобы вытащить меня или хотя бы позвать на помощь.
Лиза кивнула быстро, почти механически, тем кивком, каким кивают люди, соглашающиеся раньше, чем успевают до конца осмыслить, на что именно соглашаются.
— Хорошо, конечно, я помогу. Но как это будет происходить? — спросила она, садясь рядом. — И что вообще за сила? Ты так и не сказал толком.
— Я сам толком не знаю, — ответил я, и это было почти честно. — Пока я только проверяю границы того, что происходит. Тебе нужно быть готовой искать меня в небольшом радиусе, если я начну использовать это осознанно, — вокруг того места, где я стоял в момент, когда всё случится. Больше пока сказать не могу.
Она не стала настаивать на подробностях, хотя я видел, что ей хочется. Это была одна из немногих вещей, которые я в ней ценил, — способность не давить там, где давление было бы бесполезным.
***
Мужчина в белом плаще шёл по улицам города так, как ходят люди, привыкшие к тому, что мир сам подстраивается под их маршрут.
Он избегал смотреть прямо на прохожих — не из робости, а будто по привычке, будто знал, что задержавшийся на его лице взгляд принесёт больше хлопот, чем пользы. Люди на улицах чувствовали лишь смутный дискомфорт, проходя мимо, необъяснимое желание отвернуться, и тут же забывали об этом, стоило ему скрыться за поворотом.
Он подошёл к главному корпусу университета, где, если верить его источникам, всё ещё числился студентом молодой человек с фотографии. Здание встретило его гулом студенческой толпы, спешащей между парами, — обычной, ничем не примечательной суетой, которая расступалась перед ним неохотно, будто люди на подсознательном уровне чувствовали, что задерживаться в его присутствии не стоит.
Охрана на входе — двое мужчин в форме, с той специфической ленью во взгляде, что появляется у людей, десятилетиями сидящих на одном и том же посту, — преградила ему путь.
— Пропуск, — сказал один из них, не глядя толком на посетителя.
— Мне нужно попасть внутрь, — сказал мужчина в плаще, и голос его был ровным, лишённым какой-либо просьбы в интонации, будто он констатировал факт, а не выражал желание.
— Без пропуска нельзя, — отрезал второй охранник, поднимаясь со стула. — Давай, давай, на выход.
Мужчина в плаще ничего не ответил.
Он просто стоял, глядя куда-то сквозь охранников, а в следующее мгновение оба разом обмякли, оседая на пол по разные стороны турникета, будто из их тел одновременно выдернули невидимый стержень, державший их вертикально. Мониторы на посту охраны, транслирующие изображение с камер по всему зданию, вспыхнули на долю секунды слишком ярко, а потом погасли — где-то внутри системных блоков, спрятанных под стойкой, чёрные дымки тонкими нитями поднялись к потолку, отмечая место, где только что сгорели жёсткие диски.
Мужчина переступил через турникет, даже не взглянув на лежащих охранников, и уверенным шагом направился вглубь здания.
Он нашёл нужную аудиторию быстро — несколько вопросов случайным студентам в коридоре, пара недоумённых, но услужливых ответов, — и вошёл в группу, где, по документам, числился Алексей.
— Простите, — обратился он к первому попавшемуся студенту с открытым, дружелюбным лицом первокурсника, который ещё не научился с подозрением относиться к незнакомцам. — Я ищу одного вашего одногруппника. Алексей.
— А, этого... — парень неопределённо пожал плечами. — Он вообще давно не появляется. С самого начала семестра почти не ходит. Говорят, живёт в общаге где-то, но на парах его месяцами не видно.
— В общежитии, — повторил мужчина медленно, будто пробуя слово на вкус. — Благодарю вас.
Он развернулся и вышел из аудитории так же спокойно, как вошёл, оставляя позади себя студентов, которые ещё несколько секунд смотрели ему вслед с тем же смутным чувством, что испытывали охранники, — ощущением, что произошло что-то важное, чего они не смогли толком запомнить.
***
Я встал со скамейки, чувствуя, как ноги слегка дрожат, но решимость пересиливала слабость.
Трещины окружали парк, как и всегда, — десятки тонких фиолетовых линий, парящих между деревьями, над дорожками, у самой земли. Сегодня они казались чуть менее агрессивными, чуть более осторожными, будто вчерашняя игра с болью притупила их энтузиазм, а может, просто выжидали.
Я выбрал ближайшую — ту, что висела в воздухе на уровне моей груди, в паре метров от скамейки, — и, не давая себе времени на раздумья, резко выбросил руку вперёд, хватая её, как хватают ускользающую муху.
На этот раз она не успела вырваться.
Пальцы сомкнулись вокруг чего-то одновременно твёрдого и текучего, будто я схватил застывающий на морозе гель, и в следующую секунду мир вокруг меня расплылся, схлопнулся и снова развернулся уже в фиолетовой, дымчатой копии реальности.
Я стоял внутри кармана.
На этот раз я не паниковал сразу — усталость притупляла страх, оставляя место для чего-то более трезвого, более наблюдательного. Я огляделся, вглядываясь в размытые, лишённые чётких границ силуэты знакомой скамейки, деревьев, дорожки, повторяющие всё, что окружало меня секунду назад в реальном мире.
И тогда я почувствовал это.
Не звук, не движение — ощущение, будто каждая деталь этого пространства была живой, обладала собственным, пусть и примитивным желанием. Скамейка передо мной будто хотела, чтобы я на неё сел. Дорожка под ногами тянулась в определённом направлении, будто настойчиво предлагала маршрут. Само пространство вокруг словно дышало, желало чего-то от меня, не имея возможности сформулировать это желание словами, — как животное, тычущееся в ладонь в надежде на внимание.
Это было жутко и одновременно завораживающе. Я протянул руку к дымчатому силуэту скамейки — просто чтобы проверить, — и мне показалось, что туман качнулся мне навстречу, подстраиваясь под движение пальцев ещё до того, как они успевали до него дотронуться, точно щенок, предугадывающий ласку. Я отдёрнул руку. Здесь не было ничего враждебного в этой готовности услужить, и именно это пугало больше всего — покорность без сопротивления, мир, слепленный исключительно для того, чтобы нравиться мне.
Я сделал несколько шагов вперёд, к тому месту, где, судя по всему, проходила граница копии, — примерно в пятнадцати метрах от точки, где я вошёл. Дымчатые силуэты становились там всё более размытыми, всё менее убедительными, будто художник, рисовавший этот мир, терял интерес к деталям по мере удаления от центра.
А за самой границей была пустота.
Не темнота, не стена — именно пустота, клубящаяся фиолетовым туманом, лишённая каких-либо очертаний, глубины, ориентиров. Смотреть в неё было всё равно что смотреть в глаза чему-то, что смотрит в ответ, не имея лица.
Неизвестность ударила по мне сильнее, чем боль накануне.
Я не понимал, что там, за границей. Не понимал, что произойдёт, если я шагну дальше. Не понимал, живое ли это вообще пространство или просто оболочка, копирующая мир вокруг меня, — и от этого незнания страх поднялся резко, перехватывая дыхание.
И тогда отовсюду снова раздался смех.
Я не успел ничего предпринять — трещина, из которой я вошёл, схлопнулась вокруг меня с той же внезапностью, с какой затянула внутрь, и боль ударила в глаз с новой силой, выбрасывая меня обратно в реальность.
***
Мужчина в белом плаще миновал пост консьержки в вестибюле общежития так же легко, как турникет университета — женщина за стойкой, средних лет, с вязаньем в руках, обмякла на своём стуле раньше, чем успела спросить у него пропуск, спицы выпали из безвольных пальцев и со стуком покатились по полу.
Он прошёл вглубь здания, поднимаясь по лестнице неспешным, размеренным шагом, пока не наткнулся на двух студентов, куривших у приоткрытого окна на третьем этаже.
— Простите, — обратился он к ним с той же ровной, лишённой эмоций вежливостью. — Я ищу молодого человека по имени Алексей. Комната триста тридцать три, если я не ошибаюсь.
Один из студентов, затянувшись, неопределённо пожал плечами.
— Его сейчас там нет, наверное. Он последнее время всё гуляет где-то, — сказал он, а потом, будто вспомнив что-то, добавил: — В парк ходит, тут рядом. С девчонкой какой-то. Почти каждый день теперь.
Мужчина в плаще едва заметно кивнул, будто эта деталь окончательно подтвердила что-то, в чём он и без того почти не сомневался.
— Зер гут, — сказал он тихо, почти самому себе, разворачиваясь к выходу. — Зер гут.
Он вышел из общежития тем же неторопливым шагом и направился в сторону парка.
***
Я вывалился обратно в реальность, падая на колени прямо там, где стоял до входа, зажимая глаз ладонью, чувствуя, как боль пульсирует волнами, а вслед за ней — липкий, ледяной ужас, что мне снова кто-то смотрит в спину.
— Лёша! — Лиза бросилась ко мне, опускаясь рядом на колени. — Ты просто... исчез! На секунду, просто растворился в воздухе, а потом снова появился, ты телепортируешься, да? Ты в порядке?
Я не мог сразу ответить — слишком занят был попытками унять дрожь в руках и осмыслить то, что только что произошло. По моим ощущениям внутри я провёл не меньше десяти секунд — достаточно, чтобы осмотреться, дойти до границы, испугаться пустоты за ней. Но для Лизы, судя по её лицу, всё случилось мгновенно, будто вспышка, будто меня стёрли и тут же вернули на место.
Разница во времени пугала едва ли не так же сильно, как сама пустота за границей кармана.
И тогда я почувствовал это снова.
Тот же тяжёлый, физический вес чужого взгляда, прижимающий меня к земле сильнее собственной слабости. Трещины вокруг меня разом отпрянули — все, до единой, — отступая в стороны, будто испуганные животные, почуявшие хищника. Ещё вчера они смеялись надо мной, дразнили, играли, — а теперь шарахались прочь, оставляя вокруг меня пустое, беззащитное пространство.
Боль в глазу вспыхнула с новой силой, вырывая из меня сдавленный крик.
И трещины — те, что ещё оставались в пределах видимости, дрожащие, отступающие всё дальше, — вдруг разом заговорили. Не смехом на этот раз.
«Беги. Беги».
Голоса — если это можно было назвать голосами — доносились отовсюду сразу, тонкие, шелестящие, лишённые интонации, но безошибочно узнаваемые как слово, а не как случайный шум.
Я резко закрутил головой, ища источник страха, который чувствовали даже трещины, — и увидел его.
В дальнем конце парка, у самой границы аллеи, стоял мужчина. Белый плащ трепетал на ветру, который в этот самый момент, будто по заказу, поднял с земли вихрь опавших листьев, закружив их плотным потоком прямо перед его лицом, скрывая черты за движущейся стеной жёлто-бурой листвы.
Я не мог разглядеть его лица. Но мне и не требовалось видеть его лицо, чтобы понять — это он.
Тот, кто искал меня.
Лиза, всё ещё державшая меня за плечи, пытаясь помочь подняться, проследила за моим взглядом — и я почувствовал, как её руки на моих плечах внезапно застыли, будто превратились в камень.
— Он... — прошептала она, и голос её сорвался на середине слова, — пришёл за нами?!
Она больше не шевелилась. Просто стояла, вцепившись в меня побелевшими от напряжения пальцами, глядя на далёкую фигуру в белом плаще, погружаясь в то самое оцепенение, которое накрывает жертву, ещё не осознавшую в полной мере, что бежать уже поздно.
А в кармане моей куртки, там, где я хранил карту, я почувствовал слабую, но безошибочную дрожь — будто сам картон отзывался на приближающуюся угрозу, живой и напуганный не меньше меня.