Гектор

Глава 28. Гектор

Они пришли ко мне во сне все разом.

Мужчина с золотыми зубами — тот, что первым ударил меня ножом в закусочной, а после сам получил ответный удар в грудь, — стоял ближе всех, прижимая ладонь к дыре в рубашке, из которой сочилась густая, неостанавливающаяся кровь. Его золотые зубы блестели даже в этой призрачной, лишённой света темноте сна, обнажённые в застывшей, беззвучной гримасе.

Рядом с ним — бандит с придорожного блокпоста, тот, что бежал на меня с ножом под моросящим дождём, а получил вместо этого копьё прямо в грудь. Круглое, аккуратное отверстие всё ещё светилось тусклым сиреневым по краям, и сквозь него было видно бесконечную серую пустоту вместо внутренностей, будто копьё выело не только плоть, но и саму его сущность.

Позади них стоял водитель, чья голова так и норовила скатиться с плеч при каждом шаге, будто держалась на честном слове, оставляя за собой тонкую дорожку тёмной, загустевшей крови на полу этого сна, — единственный из всех, кто не выбирал вставать у меня на пути, единственный, чья смерть даже я сам не мог списать на самозащиту.

А последним, прихрамывая на обрубок ноги, приближался главарь из машины с сигарой — тот, кого я допрашивал в подвале, тот, кого убил ради контракта, ради выгоды, ради нескольких строчек, вычеркнутых из счёта. Его глаза горели тем же ровным, немигающим пламенем ненависти, что и при жизни, а на месте отсутствующей половины ноги зияла та же тьма, что и в груди бандита с блокпоста.

— Ты убил меня, — сказал золотозубый, и голос его звучал гулко, будто доносился из глубокого колодца, эхом отражаясь от невидимых стен этого сновидческого пространства.

— Ты убил меня, — повторил бандит с блокпоста, и в его голосе не было ни злобы, ни мольбы — только констатация факта.

— Ты убил меня, — эхом отозвался водитель безжизненным, лишённым всякой интонации голосом, его пальцы уже тянулись в мою сторону, скрюченные, побелевшие.

— Ты убил меня, — произнёс главарь с сигарой последним, и в этом четвёртом повторении было что-то механическое, ритуальное, будто все четверо давно отрепетировали этот хор, повторяя его снова и снова в ожидании моего возвращения в мир снов, дожидаясь очереди высказаться.

— Вы сами напали первыми, — сказал я, чувствуя, как во мне поднимается привычная, отработанная защита, тот самый механизм, что годами позволял мне спать спокойно после любых собственных проступков. — Вы сами виноваты, что оказались не на той стороне. Никто не просил вас становиться у меня на пути.

Они не слушали.

Они начали приближаться — все четверо разом, синхронно, вытягивая руки в мою сторону с той неотвратимостью, что свойственна лишь кошмарам, — и я почувствовал, как ледяные пальцы водителя сжимаются вокруг моего горла в тот самый момент, когда я проснулся, рывком садясь на своём спальнике, обливаясь холодным потом, с бешено колотящимся сердцем.

Часы показывали около семи утра, и первые, ещё блёклые лучи солнца пробивались сквозь щели в занавешенных окнах комнаты.

Гектор уже собирал немногочисленные вещи, готовясь к отъезду, — его движения были методичными, лишёнными вчерашней усталости, будто ночь каким-то образом вернула ему часть растраченных сил, хотя тени под глазами говорили об обратном. Лизы не было в комнате — судя по всему, она отправилась за завтраком в ту самую кафешку, где мы ужинали накануне, оставив после себя лишь смятый спальник в дальнем углу.

Она так и не разговаривала со мной с момента нашей стычки у машин. Не смотрела в мою сторону, не отвечала на мои редкие попытки перекинуться хотя бы парой слов, — держалась так, будто меня попросту не существовало в её мире.

Это раздражало меня — глубже, чем я готов был признать даже самому себе, — но я решил потерпеть немного дольше. Сейчас было не время для подобных разговоров. Слишком рано, слишком многое ещё не улеглось, а моё собственное тело всё ещё гудело от бессонной, тревожной ночи.

Пока мы собирались покидать деревню, я начал прокручивать в голове возможные версии произошедшего — что можно было бы сказать Лизе, чтобы она поверила в мою невиновность, в то, что убийства были вынужденной мерой, продиктованной обстоятельствами, а не моим собственным выбором. Я перебирал формулировки, отбрасывал одни, оттачивал другие, взвешивал, какая доля правды сделает ложь более убедительной, — та же самая механика, что служила мне верой и правдой на протяжении многих лет, задолго до того, как у меня появился светящийся глаз и способность рвать пространство надвое. Оставалось лишь дождаться подходящего момента, чтобы применить эту заготовку на практике.

Мы выехали из деревни на угнанной машине бандитов, и дорога погрузила нас в долгое, тягостное молчание, нарушаемое лишь гулом двигателя и редким шелестом шин по неровному асфальту. Лиза сидела сзади, глядя в окно, всё так же не произнося ни слова, а я то и дело ловил себя на том, что бросаю в её сторону взгляды, тут же отводя их, стоило ей хотя бы шевельнуться.

Спустя примерно час езды я наконец решился спросить.

— Что заставило тебя решиться на самоубийство? — спросил я, глядя на Гектора искоса, стараясь, чтобы вопрос прозвучал скорее из любопытства, чем из желания уязвить.

Гектор бросил на меня недоверчивый взгляд, будто взвешивая, стоит ли вообще отвечать на подобный вопрос человеку, с которым он делил дорогу, но которому едва ли мог доверять полностью, — но затем, после долгой паузы, за время которой я уже успел пожалеть о собственной прямоте, начал рассказывать.

***

Гектору было пятнадцать, когда экономика Германии, как и большей части остального мира, погрузилась в затяжной кризис, а вместе с ней рухнуло и относительное благополучие его семьи, оставив после себя лишь тревогу родителей за закрытыми дверями и всё более скудный стол.

Он угонял машины вместе с двумя друзьями — Феликсом, чьё чувство юмора не иссякало даже в самые отчаянные моменты, и собственным младшим братом Лукасом, который увязался за старшими скорее из щенячьей преданности, чем из настоящего интереса к преступному ремеслу. Это время многому научило Гектора — не только техническим навыкам взлома замков зажигания, но и куда более тонкому умению чувствовать, когда скупщик краденого пытается обмануть с ценой, когда полицейский патруль сворачивает на соседнюю улицу неспроста, когда стоит бежать, а когда — затаиться и переждать.

Так продолжалось около полутора лет, пока однажды они не решились на нечто большее — угнать сразу две дорогие, статусные машины прямо из подземного гаража элитного жилого комплекса.

Это была ошибка, которую Гектор осознал слишком поздно.

Их накрыла полиция — но не обычная, добросовестная полиция, а люди, полностью купленные владельцем угнанных автомобилей, крупным коррупционером с обширными связями в правительстве, человеком, для которого закон существовал исключительно как инструмент, применяемый к другим, а не к себе самому. Этот человек не собирался утруждать себя формальностями ареста трёх подростков, посягнувших на его имущество, — вместо этого он отдал приказ пристрелить их и сжечь тела в угнанных машинах, представив всё как трагическую случайность, гибель незадачливых угонщиков в результате собственной неосторожности и, возможно, неисправной проводки.

Гектор думал, что это блеф, — стандартная тактика запугивания, призванная выбить из перепуганных подростков признание, — пока одна из пуль не оборвала жизнь Лукаса прямо у него на глазах.

Его собственного брата.

Того, кто увязался за старшими из простой преданности, не понимая до конца, во что ввязывается, кто всегда смотрел на Гектора снизу вверх, копировал его походку, его манеру говорить, — и теперь лежал на бетонном полу гаража с широко раскрытыми, уже ничего не видящими глазами, а тёмное пятно расползалось под ним всё шире.

Гектор не помнил, сколько секунд простоял, глядя на это, прежде чем инстинкт выживания взял верх над всем остальным.

Он спрятался за одной из машин, а затем бросился бежать, оставляя Феликса одного посреди этого кошмара, всё ещё живого, всё ещё пытавшегося отползти в тень, — решение, за которое, судя по тому, как менялось его лицо во время рассказа, как темнело и словно старело прямо у меня на глазах, он так и не простил себя до конца, сколько бы лет ни прошло.

Пока полицейские разыскивали его среди гаражных боксов, поджигая первую машину с телами Феликса и Лукаса внутри, наполняя воздух тошнотворным запахом горящей плоти и бензина, Гектор угнал полицейский автомобиль и на полном ходу впечатал одного из патрульных между капотом машины и уже пылающим корпусом угнанного седана. Второй полицейский открыл огонь, пули высекали искры из металла в считаных сантиметрах от головы Гектора, и у него не осталось иного выбора, кроме как прорываться через горящую машину, чтобы скрыться в темноте гаражных проходов.

Именно там он и получил свои шрамы — задолго до того, как огонь стал его силой, а не источником боли, задолго до того, как эта боль обрела хоть какой-то смысл, помимо чистого, животного страдания.

Коррупционер, чьи машины были угнаны, не стал искать Гектора так же, как не искала его и полиция, — потому что выживший офицер, стремясь избежать позора провала и одновременно выбить побольше денег за молчание, солгал начальству, что все трое подростков погибли. Богач, обнаружив обгоревшие тела, счёл дело закрытым и более к нему не возвращался.

Гектор скрывался несколько месяцев, прежде чем осторожно выяснил, что его никто не разыскивает и ни в чём не обвиняет, — формально он был мёртв, свободен от прошлого ровно в той степени, в какой мёртвый человек может быть свободен от чего бы то ни было, вынужденный при этом продолжать жить с грузом произошедшего на плечах.

Он начал собирать информацию об этом человеке — тщательно, методично, часами просиживая в библиотеках и архивах под чужим именем, — и быстро понял, что подобраться к нему напрямую попросту невозможно. Слишком много денег, слишком много связей, слишком надёжная броня безнаказанности, выстроенная годами взяток и услуг нужным людям. Единственным путём, способным однажды пробить эту броню, оставался закон — медленный, забюрократизированный, полный лазеек для тех, у кого есть достаточно средств, но всё же способный однажды дотянуться туда, куда не дотягивалась уличная месть подростка с обожжёнными руками.

Именно тогда Гектор начал свой путь в прокуратуру, поступив в университет под новым именем, выстраивая новую личность камень за камнем, оставляя позади мальчишку из гаражей.

Поначалу всё складывалось многообещающе, но коррупционные дела вести оказалось несравнимо сложнее, чем он предполагал, — на каждом шагу возникали препятствия, дела разваливались, свидетели внезапно меняли показания, документы пропадали из архивов в самый неподходящий момент, будто сама система была выстроена таким образом, чтобы защищать себя от подобных ему идеалистов.

Но однажды он вышел на след крупного министра, чья причастность к целой сети коррупционных схем была практически доказана, — многолетнего, кропотливого расследования, десятков бессонных ночей, потраченных на изучение финансовых документов и банковских переводов, — и уже почти добился его ареста, когда министр, осознав неизбежность разоблачения, решил не просто избежать наказания, а утащить Гектора за собой в бездну.

Он нанял двух убийц, которые лишили жизни жену и дочь Гектора, а затем сожгли его дом дотла — не оставив ничего, кроме пепла и обугленных стен, ничего, что напоминало бы о прожитых вместе годах.

Видеозапись этого он отправил напрямую на рабочий компьютер Гектора, снабдив её коротким, издевательским сообщением о том, что теперь они квиты.

Гектор впал в бешенство, не находящее выхода, — он ничего не мог сделать, даже добраться до самих наёмников, поскольку те успели бежать во Францию раньше, чем он узнал об их существовании, растворившись где-то в чужой стране под чужими именами, недосягаемые для правосудия, которому он посвятил всю свою взрослую жизнь.

В ту же ночь Гектор пошёл вешаться.

Он рассказывал об этом с той же ровной, почти отстранённой интонацией, с которой описывал угон машин много лет назад, — будто это была не собственная, пережитая им попытка расстаться с жизнью, а история, случившаяся с кем-то другим, кого он когда-то давно знал.

Но верёвку, уже наброшенную на его шею, сожгла женщина в элегантной, дорогой одежде, появившаяся из ниоткуда в его разгромленном, полусгоревшем доме, — так же внезапно, как позже старик появился передо мной на мосту.

Она рассказала ему об апостолах и одарила его силой огня, сказав, что теперь он способен исправить всю Германию этим пламенем — выжечь коррупцию до самого корня, начиная с того самого министра, что отнял у него всё, а затем, возможно, и дальше, охватывая всю прогнившую систему, частью которой Гектор когда-то пытался стать изнутри, чтобы изменить её, и которая вместо этого сломала его окончательно.

Гектор замолчал, глядя прямо перед собой на пустую дорогу, тянущуюся к горизонту.

— С тех пор я нашёл того министра, — сказал он тихо, после долгой паузы. — И того богача тоже. Обоих. Но это уже другая история.